По ту сторону луны

Нурменгард 1927 год.

— Мама! Сольвейг услышала знакомый голос и тут же оторвалась от чтения поучительной литературы в огромной библиотеке Геллерта. Она часто скрашивала там свои дни. А что ещё нужно было делать в этом огромном замке, предоставленной самой себе, облачённой в роскошные одежды и оказавшись взаперти наедине со своим сознанием? Она боролась, как могла. Но по мере того как мысли возвращались, разум будто покидал её. От этих мыслей мозг Сольвейг будто бы пронзала острая боль. Это было отвратительно. Абсолютно отвратительно. Как она до сих пор могла мыслить о таком? Но ошибки быть не могло. Страсть струилась по её венам, а огонь желания вспыхивал в глаза, едва их взоры пересекались. — Юэн! Почему ты тут? — Воссоединение родных, это всегда приятно, не так ли? — хохотнул голос из угла, обладатель которого был заметен не сразу. — Я мало, что узнал, мама, — прошептал ей сын буквально на ухо. — Тебе семнадцать, Юэн. Ты и не должен знать ответы на все вопросы. — Прошу, не стесняйтесь. Располагайтесь. Будьте как дома! Только потом Сольвейг заметила в тени коридора молодую девушку. Нежная блондинка с твёрдым взглядом, которая последовала вслед за тем, кому поверила. Ей оказалась сестра Тины Голдштейн, однажды спасшей её сына — Куини. Сольвейг слегка кивнула новой девице и смерила её внимательным взглядом. Красавица блондинка не представляла угрозы, и плечи женщины расслабились. Сольвейг обняла сына крепче и повела его к себе. Туда, где считала, что будет безопасно. Но Геллерт больше не проявлял попыток дружелюбия или хамства. Он часто отсутствовал, а если и был рядом, то погружался в себя, постоянно вертел в руке аляповатую могущественную палочка и дотрагивался до груди. Словно у него болело сердце. И почему-то Вегейрос было неспокойно от этого. Куини Голдштейн была тихой и неприметной. Она быстро освоилась в замке. Поначалу плакала, скучала по кому-то, но потом перестала. «А срезанная роза на столе, поникшая, но все ещё живая, покорно вянет в стылом хрустале, о собственном бессмертии не зная». Так выражалась о ней Вегейрос. И что-то в этих словах изменило мисс Голдштейн. Она стала спокойней, мечтательней, слушала каждое слово Грин-де-Вальда. А ещё смотрела ни них, будто бы хотела прочесть мысли, а затем хмурилась. Этого было нельзя сделать по той простой причине, что Сольвейг и Юэн не маги в полном смысле этого слова. Они другие, особенные. Сольвейг знала, что Геллерт наблюдает за ними. Изредка, но тщательно. Хочет узнать что-то, что не удалось ещё выведать самому. Поэтому-то и Куини Голдштейн жила в замке. Поэтому-то и Розье часто появлялась у своего господина и следила за ними. С чисто женской ревностью, которую было не скрыть презрительными масками и кривящимися губами. — Почему ты остаёшься тут? — однажды, пока Юэн тренировался управлять своей силой, её остановила Куини. Она была такой слабой, похожей на дрожащую лань, но отчего-то в ней чувствовался стержень. — Ради сына? Но вы вместе и могли бы уйти уже давно. Сольвейг знала. Они могли покинуть замок уже давно. По крайней мере, Геллерт этого не знал. Но она не делала этого. — Или ты… любишь его? — Чушь, — тут же выплюнула Вега. Любовь? Любви не существует. — А вот почему ты здесь? Ты же всегда была правильной девочкой, милой младшей сестрёнкой, красавицей за которой увивался весь отдел в Министерстве. И знаешь что, Куини Голдштейн? Несмотря на все твои домыслы, я знаю, каково это, когда кто-то не отвечает тебе взаимностью. Кто-то, о ком ты все время думаешь — и это больно. Но нельзя насильно понравиться человеку. — Я люблю Якоба. И он меня. То, что он не-маг не делает его хуже. Но он отказался от меня. Я бросила ради него все, готова была отречься от семьи, а он отказался от меня. Тогда я его околдовала. Потому что могу и хочу. Я люблю его. Но Тина, она развеяла мои чары. И тогда Якоб сказал, что я не разбираюсь в любви. Что я эгоистичная колдунья, которая хочет удовлетворить только свои желания. Куини уже плакала, манерно вытирая своё белоснежное личико платком. — Ты так молода, Куини. Ты ещё так мало знаешь о любви. Возможно, первая неудача не повод расстраиваться? — То, что я мало разбираюсь в любви — это неправда. Я легилимент. Не могу не читать чьи-либо мысли. Не в моих силах контролировать это. Иногда я выходила на улицу и просто наблюдала за людьми. Я знаю о любви очень много. Я видела её, наблюдала за ней целые столетия. Без неё смотреть на мир было бы невозможно. Все эти войны, боль, ложь, ненависть. Хотелось отвернуться. Но смотреть, как люди любят друг друга — здорово. Не найдёшь ничего более прекрасного чем это. Любовь возникает негаданно, она может быть непредсказуемой и нестерпимой. — Что ты хочешь этим сказать? — Но единственная, кого я не могу прочесть это ты и твой сын. Однако это не повод сказать мне, что я ничего не замечаю. У меня есть теория. Ненависть к кому-либо вызывает беспокойство сродни любви. Мне не раз выпадала возможность сравнить эти два чувства. Любовь и ненависть ощущаются нутром. Сердце в груди бьётся тяжело и гулко, это почти видно сквозь плоть и одежду. Каждый контакт с объектом чувства напитывает кровь адреналином до опасного уровня. Вы поглощены этим чувством и это пугает. Любовь и ненависть — зеркальные отражения одной и той же игры, одержать победу, в которой должен лишь один. — Я до сих пор… — Ты его любишь. Даже прекрасная особа имеет право любить самое страшное чудовище. Признайся хотя бы себе. «Я люблю его». Сольвейг прикусила губу и смахнула одинокую слезинку с уголка глаза. Она отвернулась, чтобы Куини не смогла прочесть её эмоций. А затем не прощаясь отправилась к себе в покои. Ей необходимо было подумать.

***

Геллерт шёл аккуратно и тихо, стараясь, чтобы его не услышали. Казалось бы, он хозяин своего замка, но в тоже время желает остаться незамеченным. А едва подошёл к комнате, которая часто снилась ему по ночам, услышал едва разборчивый разговор. Этого голос, слова, все в нём демонстрировало любовь и нежность. К нему Сольвейг никогда так не обращалась. Геллерт замер и накинул на себя скрывающие чары. — Милый, страх это часть смелости. Ты, мой дорогой, очень сильный волшебник. Я так тебя люблю и горжусь тобой. Ты пришёл ко мне, невзирая на все препятствия. — Я сделаю все ради тебя, мама, — юноша, лежащий на коленях у женщины, заключил её ладони в свои. — Я только не успел предупредить Меропу. Она ждала нас вместе с Криспином. Теперь, наверное, очень волнуется. Геллерт нахмурился, услышав незнакомые имена. И опять нет фамилий. Кто эти двое? Их помощники? Слуги? Судя по тону обращения мальчика — даже друзья. — Ах, Юэн, ты смущён. Мой милый, ты влюбился в Меропу? Не стоит скрывать этого. Любовь это то чувство, что дарует тебе крылья. Голос Сольвейг был таким мелодичным и тёплым, он ластился к слушающим его. — Мама, нет. Да и какая разница? Я младше её, а она такая… такая. Чистокровная, с богатой родословной, красивая и добрая. — Юэн, ты не хуже её. Сын, я никогда не говорила, но твой отец был из знатной семьи по меркам волшебников. Но даже это не главное. Ты куда важнее какой-то линии крови. В твоих жилах течёт сила куда могущественнее и опаснее. Поверь, Меропа будет счастлива, если узнает о твоих чувствах. Хотя, возможно моему мальчику стоит немного подрасти?! Геллерт отвернулся, чтобы не наблюдать эту слащаво-горькую картину. Сольвейг щекотала своего сына, целовала его в затылок, обнимала, шептала нежности и глупости. Они были семьёй. И Геллерт мог бы быть там с ними. Если бы не ослеплённый своими планами не упустил тот момент, когда она стала отдаляться от него. Он отмахнулся от этой мысли, и, скинув заклятие, вошёл в зал. — Можете не вставать, — махнул он рукой, глядя как меняется выражение их лиц. Пропала та беспечность и нежность. Теперь Сольвейг вновь стала закрыта, а в глазах мальчишки появился страх и отчуждение. — Сольвейг. Криденс. Рад вновь видеть вас. Прошу прощения, дела-заботы. Не скучали без меня эти дни? — Ах, Геллерт, это были самые лучшие три дня, — едко отозвалась ведьма, поднимаясь. — Юэн… Но юноша и сам все понял. Поднявшись, он покинул комнату, оставив мать и тёмного мага одних, предварительно поцеловав женщину в щёку. Он видел её закрытой и неприступной. А она же… сердце Сольвейг болезненно заныло, стоило только взглянуть на него. Светлые волосы, синие глаза, изящные скулы, длинные ресницы, чувственные губы — он просто неотразим, несмотря на не слишком большой рост и развитую мускулатуру. Сольвейг знала, что его плечи на ощупь как сталь. А руки мягкие, хоть и мозолистые. Он так властно, но нежно обнимал ей всего несколько дней назад, когда они остались вдвоём одни. По мере того, как мысли возвращались, разум покидал её. От мыслей тех мозг пронзала боль. Отвратительно. Абсолютно отвратительно. Как она продолжает мыслить о таком? Жаждать этого так неистово? Но ошибки быть не могло. Один лишь взгляд и страсть струится по её венам. Но им не нужны были слова или признания. Их тела уже сами сказали всё. Геллерт поддался вперёд совсем немного, и долгое ожидание было вознаграждено. Её губы напоминали мёд: сладкие и крепкие, руки тонкие но сильные — она вцепилась в его плечи, сжав мантию на плечах. Геллерт бы соврал, если бы сказал, что рая не существует. Для него Сольвейг в этот самый момент являлась раем. А затем всё прекратилось. Столь же стремительно, как и началось. Она отстранилась и отвернулась. Будто бы стыдилась или смущалась их порочной связи. Геллерт хотел бы напомнить, что они жили вместе около года, и её все устраивало, но тогда он бы показался юнцом, а ещё… показал бы ей свою слабость. Чем сильнее ты любишь, тем слабее становишься. А слабость ведёт к смерти. — Не хочешь ничего мне сказать? — прошептал он на ухо, наслаждаясь крупной дрожью прошедшей по её коже. — Что же? — Я дал тебе время на размышление, Сольвейг. И я вижу, что ты думала. Ты хочешь меня. Ты пытаешься бороться с этим, отрицаешь это. Но ты принадлежишь мне. Ты всегда была моей. С первой нашей встречи, — его голос звучал спокойно и уверенно. Сольвейг шумно выдохнула. Но взгляд не отвела. Рука Геллерта тем не менее коснулась её щеки, скользнула по коже, а затем он пропустил прядь темных волос между пальцами, слегка закручивая их. — Ты не можешь быть вечно недосягаемой. Ты нуждаешься во мне. Я вижу это. А затем выражение его лица меняется, становится жёстким. — Выбор. Ты сказал, что дашь мне выбор. Не так ли? Что же ты требуешь от меня теперь? — Конечно, — ответил он. — Правь вместе со мной, и я пощажу твой мир. Откажись — и я отдам приказ уничтожить его. Выбери меня, и ты сможешь спасти миллионы, миллиарды жизней, милая моя. Ты можешь спасти весь мир, обрекая на проклятие единственную душу. Твою собственную. Так скажи мне, что ты выбираешь? Сольвейг нахмурилась и, извернувшись, освободилась из его объятий. Ей хотелось сказать да, но умом она понимала — это будет неправильно. — Ты угрожаешь мне? Это плохая идея. Ты мог бы получить все, что тебе нужно, Геллерт. Если только тебе и вправду оно было необходимо. Я не та, кого ты жаждешь. И никогда ею не была. Я вообще не чей-либо трофей и не чьё-то сокровище. — А кто же ты? Вечно скрывающаяся под маской равнодушия и отчуждения. — Все что я знаю, это то, что я здесь, я жива и я не одинока. Этого будет достаточно и тебе, Геллерт. — Тогда для чего ты всё ещё со мной? — Ты знаешь ответ. Они забрали у меня самого дорогого человека, отняли всё, что у меня было, разорвали мне сердце, причинили боль. В ответ я жажду отомстить им. Ты, Геллерт Грин-де-Вальд обладаешь властью. Ты и сам это прекрасно знаешь. Можешь считать, что я использую тебя точно так же, как ты жаждешь использовать моего сына. Сольвейг прошла мимо мага и села на диван, открывая первую попавшуюся книгу. Она выжидала. Его ответ. — Тогда спасайся, если не хочешь остаться здесь со мной. Если не хочешь умереть. Она хотела. И он это знал. Медленно, очень медленно Геллерт подошёл к ней и опустился на корточки. — Ты думаешь, я боюсь смерти? — глаза в глаза. — Я умирала миллион раз. Я, как выражается Юэн, охренеть как разбираюсь в этом. — Ну и как это умирать? — едва слышный шепот. — Быстрее, чем засыпать. Это должно было произойти рано или поздно. Страсть не терпит промедления, а любовь не знает границ. Она оступилась вновь, но уже по собственной воле. И если за эту ошибку она будет гореть в аду, то ей было уже плевать. Порочная и бессознательная страсть овладела ими, вся мораль и чувство собственного достоинства полетели в ад — он пьянел от её поцелуев, она задыхалась в его руках. Их тела поработила первобытная страсть, а сердца сжигала жгучая и неукротимая ненависть. Мыслями завладело одно желание на двоих — возыметь власть друг над другом. — Придёт момент, и ты падёшь ниц передо мной, признаваясь в любви. — Только после тебя, дорогой…