Самый любимый враг

      Утром Лина медленно возвращалась в свой блок. В душе разливалась холодная пустота. Она чувствовала себя грязной, испачканной объятиями этого мужчины. Да к тому же преданной своим телом. Нет, конечно, она не наслаждалась всем, что происходило, но в одном Ягер был прав — она реагировала на его прикосновения и поцелуи. Эта чужая, такая неправильная страсть, оставила вихрь непонятных для нее самой эмоций. Возьми он ее силой, все казалось бы куда проще и понятнее. Но так изощренно перемешать в ее душе все те принципы и чувства, которые она считала своей защитой в этом центре человеческого ада, мог только Ягер.       До этого она считала, что все служащие Третьему рейху достойны только ненависти и отвращения — но разве это было похоже на отвращение, когда его руки мягко скользили по ее коже? В последние дни она чувствовала, как теплеет в душе от волевого взгляда и бесшабашной улыбки Николая, чуть замирала от нежного ощущения внутри, когда он обнимал ее; но почему же тогда ее тело сгорало в чувственном огне, отвечая на страсть самого опасного врага? Лина не имела ни малейшего представления о том, как ей теперь исправить все, что сегодня случилось и мечтала только попасть в душевую. Смыть с себя прикосновения Ягера, его запах, который, казалось, пропитал собой каждую клеточку ее тела. Запах дорогого одеколона, металла оружия и плотной кожи перчаток, который преследовал ее с того дня, когда он впервые вошел в ее камеру.       Подходя к стеклянным дверям, она почувствовала, как ее сердце пропустило еще один удар. Там ведь Коля. Если его еще не перевели, она сейчас столкнется с ним. Как она теперь сможет посмотреть на него? Что сказать? Лина не представляла. Она не будет бормотать жалкие оправдания, или истерично рыдать, это просто глупо. Все равно теперь между ними будет стоять то, что он видел вчера.       — Ну, с добрым утром, — услышала она голос Коли. Его тон сейчас был таким же, каким он разговаривал с немцами. Он обошел ее и продолжил. — я в твоих комедиях не сильно разбираюсь, но ты скажи фрицу своему любимому, что не буду я, как крыса, от него бегать. Хочет он от меня танковую стратегию — получит, не унесет.       Лина непонимающе смотрела на него, но, нет, и сейчас она ничего не скажет. Он скорее всего еще чего-то о ней наслушался, бесполезно сейчас что-то доказывать.       Просто смотрела в глаза, цвета весеннего неба, слушала полные злой иронии слова и молчала. Нет, боль была не вчера, больно ей будет сегодня, когда он навсегда выйдет отсюда, и больше не посмотрит на нее.       — Да что ты молчишь?! — он уже кричал. — Хотя бы для приличия, как вчера, слезу там пусти. Опять пожалуйся мне, как тебя, бедную девочку, гнобит гад немецкий. Может выгорит, расчувствуюсь я и сболтну тебе свои планы, давай, чего уж?       Лина позволила ему говорить все эти колючие, упрекающие слова и только отстраненно смотрела, повторяя себе — это сейчас закончится. Николай с силой приложился сжатым кулаком о дверной косяк, и, сжав зубы, добавил:       — Когда Советский Союз победит, тебя и таких продажных девок, отправят в лагеря. Будешь в тайге шпалы таскать. Но живи, пока, чувствуй себя в безопасности. И не попадайся мне на глаза.       На этих словах она и не выдержала, заорав в ответ:       — Да что ты можешь знать о лагерях, правильный советский солдат?! По-твоему там все гады, враги народа?! Открой глаза, полстраны сидит ни за что, по прихоти тирана. Тебе просто повезло, что никто из соседей, не решил из зависти, что у вас комната лучше, или даже просто так настрочить донос. Просто два слова — враг народа, пропаганда опасных идей и все, привет чекистам.       — А, так ты еще из семьи сосланных, — протянул презрительно Николай.       — Не смей трогать мою семью, ты ничего не знаешь! — гнев вернул девушке ее прежнюю вспыльчивость.       — И не хочу знать, — отрезал он. Их ссору прервал немецкий солдат, пришедший в комнату на крики. Он осмотрел их обоих и рявкнул:       — Молчать! Забыли где вы находитесь? Ты, — солдат повернулся к Лине, — занимайся своей работой и переведи ему, чтоб шел за мной.       Но сказать она ничего не успела — Николай резко отвернулся и вышел.       Лина долго стояла под еле теплыми струйками воды в душевой, ожесточенно намыливалась и смывала с себя пену, снова и снова. Кричала, не чувствуя облегчения от боли, что когтями рвала изнутри. Плакала навзрыд и молотила руками холодные стены, до содранных костяшек. Сидела на полу, сжавшись в комок, чувствуя, как с этим взрывом эмоций ушли все силы. По крайней мере, одно осталось для нее неизменным — она ненавидела Клауса Ягера. И она сделает все, чтобы заставить его почувствовать ту же боль, которая сейчас разъедала ее душу.

***

      Тем же утром Ягер с любопытством наблюдал, как Ивушкин подбирает себе экипаж. По его мнению, в этой серой массе сломленных, едва стоявших на ногах людей, уже больше нечего искать. Ни у кого из них не было ни капли той стальной воли, той стойкости, какая горела в глазах лейтенанта. Ну, а кто говорил, что все будет легко?       Ягер увидел, как Ивушкин постепенно отобрал высокого, крепкого мужика, и молодого парня с каким-то приблажным взглядом. И еще задиристого по виду, плотно сбитого мужчину, который, кстати, сразу сплюнул Ивушкину под ноги. Да, не ищет легких путей молодой командир. Ягер усмехнулся — более странно подобранной команды, он еще не видел, однако, пока это на усмотрение мальчишки, ему же работать с экипажем.       Кстати теперь, когда Ивушкин уверенно прихрамывал вокруг советского танка, Клаус подумал, что он уже не подходит под определение «мальчишка». Весь собранный, с четкими уверенными движениями, в отрывистых фразах командная жесткость. Да, Клаус не ошибался, Ивушкин станет великолепным противником для него. Пожалуй, он позволит ему выжить на полигоне — между ними есть незавершенный бой. Желание рискнуть и выступить против него на танке самому, жгло нервы Ягера.       — Прямо подарок в упаковочной обертке, — хмыкнул рядом с ним Тилике, кивая на покрытый брезентом танк, который должны были ремонтировать русские пленные.       — Ага, и внутри их ждет еще один, хм, подарочек, — отозвался Ягер. Он знал, что танк пригнали с фронта, прямо с погибшим в нем экипажем. Наблюдал, как Анна что-то говорила мужчинам, как они замотали лица тряпками и полезли в люк.       — О, смотри, вылезают, — веселился Тилике. — Сейчас, кажется, выблюют все кишки.       К ним направлялась Анна и тихо обратилась:       — Они просят позволения достойно похоронить экипаж за территорией.       — Хорошо, — кивнул штандартенфюрер.       Анна поспешила обратно, а Тилике удивленно сказал:       — Ты балуешь его. Зачем? Ведь проще отправить трупы в крематорий.       — Я хочу, чтобы он почувствовал себя уверенно, будто он может что-то делать по-своему. Тогда он придумает именно то, что мне нужно — стратегию заранее проигранного для него боя, — хладнокровно и спокойно говорил Клаус. К тому же он пребывал в отличном настроении. Ему уже рассказали, какие крики сегодня разносились по лаборатории. Он не доверял ни Ивушкину, ни Лине, понимая, что они оба будут до последнего бороться с ним. По крайней мере, теперь они будут делать это порознь. Если уж играть, то по его — Клауса — правилам, и он мастерски манипулировал, выстраивая их. Так что для Ивушкина это пока поддавки.       Тилике улыбнулся:       — Я слышал, утром тебя покинула гостья? И как? Сгораешь от любви и страсти?       — Ты же меня знаешь, я не способен надолго привязаться к женщине. Тем более она русская пленная, — небрежно ответил Ягер. — Пока все идет, как я и хотел, а там посмотрим.

***

      Лина механически выполняла свою работу, отправляя колбы с колониями бактерий в термостат, делая образцы для микроскопа, смешивая в пробирках препараты. Нет, она больше не останется здесь, если не хочет, чтобы Ягер так же, как и ее, заполучил антибиотик. В принципе образцы готового порошка пенициллина и плесени, из которой он синтезировался, у нее уже был. Так что надо подобрать подходящий момент и исчезнуть. Правда, она понятия пока не имела, как это сделать. Выйти за территорию лагеря, допустим, получится, а вот как и куда двигаться дальше, нужно еще обдумать. Ангелина вздрогнула, услышав вкрадчивый голос штандартенфюрера:       — Ты такая серьезная. Что-то пошло не так?       Лина протянула ему плоскую чашу, где на слое студенистого желе, зеленела колония плесени:       — Я нашла нужный штамм и мне удалось синтезировать пенициллин. Осталось протестировать дозы для человека, и какие болезни за какой срок можно вылечить.       Клаус довольно улыбнулся. Как же все удачно складывается — сегодня ему предстояло отбыть в Берлин, для личной беседы с Гиммлером. И теперь есть, что рассказать рейхсфюреру. Ягер обхватил талию девушки, прижимая к себе, скользнул губами по шее и прошептал:       — Моя… Это все мое — и твое восхитительное тело, и острый ум, и твоя чувственность…       Ангелина вывернулась из его рук, едва не выпалив: «Не будь так уж в этом уверен».       — Мне надо работать.       — Конечно, ангелочек, — легко согласился Клаус. — Тебя не будет в ближайшее время никто беспокоить, даже я. Мне придется уехать на несколько дней. Ты будешь умницей? Доделаешь свою работу без всяких выходок?       Лина спрятала холодную улыбку:       — Конечно, — даже добавила, почти от души, - удачной дороги, штандартенфюрер!       И теперь она уже четко решила, что не просто сбежит, но и обставит самоуверенного немца везде, где только можно.

***

      Убедившись, что Ягер отбыл в Берлин, Ангелина начала готовиться к побегу — тщательно сложила в сумку стеклянные колбы и пробирки, записи с технологией. Оставалось достать спрятанный эфир — без него миновать охрану не выйдет.       Вдруг почувствовала чье-то присутствие, подняла глаза и увидела одного из подопытных мужиков, которые находились в ее импровизированном лазарете. Этот больше всех ныл и боялся предстоящих тестирований.       — Что ты хотел? — устало спросила Лина. — Я сегодня не собиралась проводить тесты.       — Так я это, сказать хотел, что ухожу. Герр Ягер сказал, что я могу вернуться в барак.       — Ну хорошо, иди, — отмахнулась Лина. Но тот продолжал топтаться возле ее стола и как-то ехидно и омерзительно добавил:       — Ну бывай, красавица. Получше ублажай фрицев, а то глядишь и пустят в расход, когда надоешь.       — Убирайся, — процедила сквозь зубы Ангелина. Внезапная догадка кольнула ее — как это он может уйти, с чего бы ему позволили здесь выбирать? Она остановила его — Это ведь ты сдал меня?       — Ну, я — почему-то даже не отрицал он. — Видел, как вы тут с лейтенантом зажимаетесь по всем уголкам, смекнул, что фрицу-то твоему это не понравится, вот и побеседовал с ним по душам.       — Зачем? — пораженно спросила Лина. — Ты думаешь тебя в благодарность освободят?       — А хоть и нет, — пожал плечами он. — Мне-то че главное было, чтоб ты меня здесь как зверушку какую-то не извела дрянью всякой. А теперь, глядишь, найду себе тепленькое местечко, буду помогать фрицам.       Лина подумала, сколько еще он причинит зла обреченным здесь людям, как будет за лишний кусок хлеба, доносить и подставлять. Медленно сказала:       — То, что ты стал мразью и перестал быть человеком, тебе здесь не поможет спасти свою шкуру.       — Да и хер с ним, может хоть перед смертью мне будет получше, чем им.       Прежде чем совесть и моральные принципы остановили ее, Ангелина быстро открыла одну из пробирок, и выплеснула жидкость с посевом стафилококка прямо в эту мерзкую, криво улыбающуюся рожу. Холодно прикинула, что, имея порез на щеке, эта мразь через недельку загнется от сепсиса.       — Знаешь, дружок, ты можешь делать в этой жизни все, что угодно. Но за это всегда нужно платить.       Мужик метался по помещению с воплями:       — Ааа, сука что ты сделала? Что за дрянь вылила? Я все расскажу и тебя выпотрошат за такое!       — Ну давай, пожалуйся на меня Ягеру, я не против. Только знай, что он отдал тебя и остальных мне именно для этого — проводить опыты, и дал карт-бланш угробить при этом хоть всех. А теперь пошел вон отсюда.       Быстро взяла сумку, она прошла в свою комнату, достала спрятанную бутылочку с эфиром и стала дожидаться отбоя в лагере. Когда стемнело, Ангелина подошла к запертой двери и закричала:       — Эй, почему так рано закрыли дверь? Мне нужно вернуться в лабораторию. Я предупреждала штандартенфюрера, чтобы мне не мешали проводить свою работу.       — Ну и чего ты орешь так? — беззлобно проворчал солдат, подходя к двери и звякая ключами. — Сказала бы раньше, что ты еще работаешь…       Едва он открыл дверь, Ангелина точным движением шагнула вперед, прижала к его лицу платок, пропитанный эфиром. Подождав, пока солдат обмякнет, толкнула тело в свою комнату, вытащила из кобуры пистолет и осторожно выглянула в пустой коридор. Ей повезло незамеченной выскользнуть на территорию лагеря и девушка торопливо пошла к ближайшему бараку. Тихо прошмыгнув за двери, обратилась к удивленным людям:       — Есть желающие прогуляться до Баварской границы?

***

      Клаус сидел на вечеринке для офицеров из окружения Гиммлера.       Рейхфюрер с воодушевлением принял его отчет и заявил, что с нетерпением будет ожидать и пенициллин и новые стратегии русских. Намекнул, что в таком случае Клаус вернется в Берлин уже в новой должности. Сейчас Ягер пытался отвлечься — последнее время слишком уж часто пришлось ему испытывать свои нервы на прочность. Вокруг все к этому располагало — приятная музыка, изысканная еда, дорогие вина. И конечно девушки — на такие вечера хозяин дома всегда подбирал самых разнообразных красавиц для компании избранных. Вокруг Клауса уже, кстати, давно вертелась, высокая блондинка с роскошными формами, которая ясно давала понять, что не против уединиться. Ну что ж, и он не против, ему не привыкать к восторженной реакции женщин на себя.       Ягер решительно встал, кивнул девушке и они прошли в одну из спален. Он лениво вытянулся на постели и кивнул ей:       — Ну начинай. И поскорее.       А через час уже сидел внизу с бокалом коньяка, размышляя над тем, что, пожалуй, первый раз в его жизни, секс показался ему пресным. Нет, девушка очень старалась, да и его не подвела реакция тела. Вот только все было не то — Клаус понял, что хотел именно те ощущения, которые испытывал вчера с Линой. И от этого слегка напрягся. В его планах никогда не было быть настолько привязанным к женщине, чтобы это как-то ограничивало. Подумав, Клаус решил — это оттого, что слишком долго ему пришлось ждать, чтобы заполучить упрямую девушку. Он просто еще не пресытился.       Ну что же, он пожалуй не будет задерживаться в Берлине, вернется к своему зеленоглазому ангелочку.

***

      В это время Ангелина и еще семеро заключенных как раз бежали в сторону ближайшего леса.       Уйдя подальше и присев отдышаться, девушка обвела глазами свой маленький отряд. У них все получилось! Действовала она, как всегда, спонтанно, и теперь кадры со скоростью прокручиваемой киноленты, мелькали перед глазами.       Вот они выходят из барака и их останавливает дежурный солдат. Она начинает объяснять, что ведет подопытных в лабораторию, а в это время его уже оглушают ударом сзади.       Вот они крадутся к воротам и она тихо шепчет: «Только не стреляйте, нельзя шуметь».       Вот выходит из тени и что-то говорит, уже и не помня что именно. Главное, когда на ее голос выходит часовой, быстро среагировать, прижав к его лицу тряпку, пропитанную эфиром. Второго часового, настороженно выбежавшего, опять вырубают ее соратники.       Вот они отключают прожектор и выбегают за ворота. Конечно им просто повезло. Повезло в том, что ни один солдат не ждал от девушки подобных выходок, ни тем более постороннего нападения. Повезло, что они не нарвались на обход территории — ведь с группой солдат шанса у них справиться не было. Но девушка не обманывалась — теперь их ждет настоящая облава, тем более их легко узнать — люди в полосатой форме, ее внешность. Ангелина не сомневалась, что в ближайшие дни повсюду будут задерживать каждую рыжеволосую женщину. Девушка напряженно обдумывала их дальнейшие действия, после чего наконец сказала:       — Они будут нас всех искать. Будут заглядывать в каждый населенный пункт. Но перехитрить этих гадов можно. Слушайте мой план.