В темноте

Они были в пути уже третью неделю. Попервости Руинни так выматывался от многочасовой быстрой езды и непрекращающейся жары, что к вечеру, стоило им остановиться на ночлег, валился с лошади и мгновенно забывался тяжёлым чёрным сном, никак не реагируя на попытки охотника разбудить его и впихнуть ему в рот хоть кусочек чего-нибудь съестного. Наверное, из-за резко осунувшегося юноши дроу и изменил своим привычкам – теперь по утрам, прежде чем снова отправиться в дорогу, мужчина кормил его лёгким, но сытным завтраком, а потом и в течение дня то и дело подсовывал ему какой-нибудь плод или сладкий корешок, благо этого добра на исходе лета всегда предостаточно. Ко всему прочему, Амортаре заметно снизил темп скачки, что, вкупе с прохладным ветерком, подувшим на восьмой день с гор, превратило путешествие эльфа в почти удовольствие. Почти, потому что уже нестерпимо ноющих от долгого сидения в седле ягодиц никто не отменял – с этим просто ничего нельзя было поделать. Если до Амарнума чародей добирался, по большей части, пешком, то сейчас время было ограничено нанимателем Джиллиана. Дроу предлагал магу пересесть на его гнедого, всё-таки иноходцы не так трясут наездника, как обычные лошади, но Руинни каждый раз категорично отказывался. Он до сих пор с ужасом вспоминал своего первого скакуна, также бывшего иноходцем – даже после недолгих прогулок верхом на том безропотном спокойном мерине мальчика выворачивало наизнанку по нескольку часов кряду. А жеребец охотника отнюдь не был настолько же смирен и покладист – горячий и норовистый, он частенько показывал зубы и свой далеко не простой характер и то и дело норовил сорваться на галоп. Отношения с покровителем тоже не стояли на месте. Первые несколько дней Руинни слишком уставал и сразу же засыпал, едва приняв горизонтальное положение, лишь, ворочаясь во сне, смутно ощущал близость мужчины. Но к концу первой недели, благодаря заботе Амортаре, он оправился, и каждый вечер с тех пор проходил одинаково – Джиллиан ненадолго оставлял его одного, давая застенчивому юноше сделать свои маленькие личные делишки и чуток вздремнуть, а после, уже в темноте, под одним одеялом, они вели непродолжительные разговоры, в основном о Руинни, его семье и учёбе в Школе. И заканчивались эти неторопливые полусонные беседы одним – сначала по телу Руинн’рина ползли горячие жадные ладони, затем к ним прибавлялись зубы и язык... Они доводили мага до криков и сладкой дрожи, причём порой неоднократно. Взамен же дроу ничего не требовал, ни прямо, ни намёком не просил эльфа приласкать его, и чародей, стыдясь собственной неумелости, ничего и не предпринимал. А вскоре и вовсе перестал об этом думать, упиваясь ласками и нежностью покровителя. За это время Руинни Арджиа словно расцвёл. Красивее он, конечно, не стал, но лицо приобрело милый румянец, волосы – мягкость и блеск шёлка, а голубые глаза стали насыщеннее оттенком и заискрились, засверкали, будто драгоценные камни. Эльф постепенно попривык к охотнику, меньше стеснялся, переодеваясь при нём или бесстыдно постанывая в ночной тиши, и смущался теперь не долгих пылающих взглядов альбиноса, а того, какие желания пробуждали в нём эти взгляды. Нет, не только телесные желания – постоянно чувствуя на себе пристальное внимание мужчины, юноша вдруг начал испытывать странную и острую жажду... прихорашиваться. И не мог противиться ей, да и просто не хотел, наслаждаясь симпатией в глазах своего дроу. Правда, в таких вещах, как приукрашивание себя, чародей много не смыслил, большее, на что он был способен – это затейливо заплетать волосы, цеплять на свои простенькие заколки благоухающие цветы или гроздья ярких ягод, а также украдкой натирать запястья и шею ароматными лепестками и травами. Но и эти безыскусные украшательства, как и само внезапное желание нравиться, заставляли его щёки окрашиваться краской стыда. И он нравился. Руинни чувствовал это по тому, как сжимал его Амортаре в руках и как вдыхал его запах... Воспоминания о том случае с рубашкой уже не пугали, наоборот – при мысли, как сильно желает его Джиллиан, всё тело пронизывало возбуждением и негой. Душа мага пела, сердце стучало как никогда быстро, а сам чародей млел под взглядами покровителя, горел в его руках, задвинув все опасения на задворки сознания... И вроде бы всё было замечательно... но опять же – почти. Да, юноша впервые в жизни был счастлив, но за этим всеобъемлющим, сладостным чувством не перестал замечать происходящее вокруг. Иногда, как и в первый вечер, альбинос был немногословен и порывист, но по большей части – внимателен и нежен, следил за тем, чтобы Руинни не испытывал голода и чрезмерной усталости и укрывал его холодными ночами, когда тот раскрывался. Но... В последние дни с дроу стало происходить что-то не то, неправильное. Мужчина сделался молчаливым, а по ночам иногда тихо, мучительно стонал, словно от еле претерпеваемой боли, и вздрагивал всем телом. Он будто находился в постоянном, не оставляющем его ни на секунду напряжении. В его движениях появилась резкость, а в ласках – судорожная торопливость и несдержанность, отчего нежная тонкая кожа Арджиа тут и там расцвела синяками. А вчера... вчера они первый раз за всё время легли молча... и раздельно. Руинни не знал, что думать. Может быть, Джиллиан заболел, однако по какой-то причине не хочет говорить об этом своему сопровождающему? Возможно, это что-то заразное, иначе зачем охотнику сторониться его? Какая-нибудь особенная болезнь дроу? Или... От неожиданно пришедшей в голову мысли Руинн’рин похолодел и сжался в седле. Неужели покровитель охладел к нему?! Сердце сразу же съёжилось до крошечных размеров и надрывно затрепыхалось, и только огромным волевым усилием удалось эту панику приглушить. Нет, этого не может быть, ведь не может, правда? В таком случае и взгляд Амортаре также бы изменился, но он по-прежнему был тёплым, лишь в глубине глаз затаилась непонятная тоска и... горечь? Да, что-то такое юноша подметил сегодня утром, но мужчина быстро отвернулся, и эльф подумал, что ему просто показалось... Вздохнув, маг решительно выпрямился. Ломать голову можно бесконечно, вот только ситуация от этого не проясняется, лишь горько и страшно становится на душе. Так не лучше ли прямо спросить? Пусть охотник, как и прежде, не снимает при нём маску (кроме ночи, когда Арджиа, как любой светлый эльф, ничего не видит), но Руинни уже научился понимать его настроение по ноткам в голосе. И даже если Джиллиан снова уклонится от ответа, возможно, после того как чародей озвучит своё беспокойство, что-то изменится? Эльф отвёл взгляд от башенок какого-то города, которые уже второй час маячили впереди, и грустно посмотрел в прямую спину альбиноса. Тот словно почувствовал и, обернувшись, произнёс: - Потерпи. К темноте как раз доберёмся, сможешь нормально отдохнуть. Юноша закусил губу и потупился. По насмешке судьбы все поселения попадались им посередь бела дня, когда останавливаться не было нужды, а сегодня они наконец будут ночевать в городе и спать на мягких кроватях. Ещё не так давно он мечтал об этом, но сейчас возможные удобства волновали и интересовали его... ну точно не в первую очередь. - Джиллиан... – позвал Руинни и, поймав вопросительный взгляд, спросил: – Ты плохо себя чувствуешь? Дроу повёл плечами, будто от пробежавших по лопаткам мурашек. - Нет. Просто устал. - А ты не думал о том, чтобы сменить род занятий? - Например? – охотник насмешливо сверкнул глазами. Руинн’рин улыбнулся с мечтательным выражением на лице. - Ну... ты мог бы открыть лавку. Вот я бы хотел свою лавку! – возбуждённо затараторил он, сияя. – Там я продавал бы зелья собственного изготовления, а может быть, даже и сам лечил бы заодно. Вот только... Маг замолчал, остановленный неприятными размышлениями. Он ведь слабый целитель, и если его сила не сдвинется с прежнего удручающего уровня, если не возрастёт хоть ненамного, мечта Руинни о своей лечебнице так и останется лишь пустой мечтой. Амортаре придержал жеребца, позволяя кобылке эльфа идти с ним бок о бок, и внимательно посмотрел на спутника. - Вот только – что? Арджиа покачал головой с тоскливым вздохом. - Я слишком слабый. Моей силы недостаточно, чтобы регулярно, изо дня в день, исполнять своё предназначение. А если и смогу... Целители и так живут намного меньше остальных чародеев, а я и вовсе истаю за пару десятков лет. - Я всегда восхищался такими магами, – с ноткой печали признался Джиллиан. – Постоянно сталкиваться с чужими трагедиями, иметь дело с последствиями чьей-то жестокости и не зачерстветь... какую же силу духа нужно иметь для этого? Руинн’рин даже порозовел от этих приятных слов, ведь, как бы там ни было, он тоже относился к целителям. Но не возгордился, и не потому, что считал себя никудышным, а из-за того, что никогда не искал признания, только хотел по-настоящему приносить пользу. - Нам нельзя черстветь, – со смущением сказал он, – так как это значит отгородиться от чужой боли и горя; это значит по-прежнему внимать, но уже не сопереживать. А целители должны пропускать эти боль и горе через своё сердце, должны почувствовать их, как свои... лишь тогда возможно унять их и прогнать прочь. Дроу потянулся и взял за руку эльфа, у которого на глаза навернулись слёзы – от горячего желания заниматься любимым делом и невозможности реализовать себя в полной мере. Взял, легонько сжал и ласково погладил большим пальцем самый центр мягкой ладони. - Потому целители и умирают так рано – сердце быстро изнашивается от столь большого количества боли, пусть и не своей. Вы просто... сгораете. Ну а что касается собственной лавки, – на последних словах в голосе мужчины зазвучали смешинки, – то ты действительно мог бы открыть её. Руинни неверяще встрепенулся и растерянно поглядел в глаза покровителя. - Но как же... ты же сказал... – пролепетал он, – ты же сказал, что постоянно в пути, а значит и я... или... Охотник рассмеялся и несильно хлопнул запутавшегося чародея по плечу. - Поверь мне, если мы справимся с этим нашим заданием, то нам заплатят столько, что год, а то и два можно будет не дёргаться и спокойно жить на одном месте. Так что вполне позволительно было бы купить дом и устроить лавку. Юноша весь так и засветился от обрисованной перед ним радужной перспективы. Однако едва он открыл рот, чтобы выразить свой восторг по этому поводу, как вдруг Амортаре оттолкнул его от себя с каким-то неразборчивым рычанием, зло пришпорил коня и галопом погнал беднягу по дороге, поднимая клубы пыли. Маг застыл, поражённо глядя ему вслед, но не только странный поступок Джиллиана привёл его в замешательство и заставил ужаснуться. Сейчас, во взгляде, брошенном на него покровителем напоследок, он хорошо рассмотрел ту самую утреннюю горечь. И, кажется... именно Руинни был её причиной.