putrescine

Я сижу на диване, наблюдая за тем, как вселенная постепенно засасывается в чёрную дыру. Мешки с органами трясут телами, вливая в себя дорогие напитки. Музыка настолько громкая, что заглушает мысли. Резкие вспышки света бьют по сухим сонным глазам. Вокруг всё расплывается, словно в моих глазах вода с каплями красок. Если ты слышал биение сердца большой огненной звезды, то наверняка осознаешь, что ты — всего лишь ничто, сделанный из того, что можно уничтожить с космической скоростью. Ты — ничто, думающий, что твоё существование что-то значит. — Жизнь грязная штука. — Не грязнее, чем я. Встаю, желая покинуть это отвратительное место, но дёргающиеся тела не позволяют этого сделать. Я теряюсь в толпе, чувствуя, что паника охватывает меня полностью. Кто-то врезает локтем по лицу, кто-то лапает мой пах. Вытягиваю руки вперёд и закрываю глаза, пытаясь, блять, выбраться из этого ебаного человеческого ада. Падаю на дверь, поворачиваю ручку и попадаю в тускло освещённую комнату. Жмурюсь, пытаясь привыкнуть к свету, включаю кран и поднимаю свои уставшие глаза на зеркало. Грязные чёрные волосы, синяки под глазами слишком сильно контрастируют с бледно-серой кожей, скулы настолько острые, что о них можно порезаться. Провожу рукой по губам и замечаю парня, облокотившегося о стену. Он ухмыляется и встаёт позади, прижимая меня к себе. — Посмотри на себя. Закрываю глаза, ощущая, как его горячее дыхание обжигает шею, а сильная рука скользит к паху и сжимает уже вставший член, в это же время делает толчок вперёд, срывая с моих губ стон. Расстёгивает ремень, ширинку, продолжая тереться о мою задницу. Спустив их, обвивает руку вокруг шеи и прижимает к себе, входя головкой. Расслабляюсь, ощущая то, как он прижимает меня к себе сильнее, медленно проникая внутрь полностью. — Посмотри, насколько ты прекрасен. Открываю глаза и тут же вижу то, как он приоткрыл рот, простонав. — Не закрывай глаза, детка. Начинает делать толчки, свободной рукой скользит под футболку и прижимает к себе ещё сильнее, заставляя выгнуться и в этот же момент ударяя по простате, из-за чего я громко вскрикиваю. Поднимаю взгляд на зеркало и возбуждаюсь ещё больше от увиденной картины. — Сделай мне больно, прикоснись ко мне, — хнычу, запрокидывая назад голову. — Ты и без этого кончишь. Ускоряется и, простонав мне на ухо, что-то шепчет. Сжимаю руками его руку, стоня, как школьница в свой первый раз, и кончаю вместе с ним. Даёт мне отдышаться, а после аккуратно выходит и помогает мне одеться. Воспользовавшись тем, что он отвлекся на свою одежду, выбегаю на улицу, ощущая, как слёзы заполняют мои глаза. Холодный осенний ветер бьёт в лицо, заставляя протрезветь и почувствовать реальность ту, которая существует на самом деле, врезаюсь в кого-то, тут же ощущая то, как он меня подхватил. — Всё в порядке, детка? — Да, я хочу домой, —  поднимаю на него глаза, моля о том, чтобы он не придумал чем же нам занять вечер. — Для начала найдём дозу, а потом домой, — щёлкает зажигалкой и делает затяжку. — Но я хочу домой, Берт, я очень… — беру его за руку, тяну в сторону нашего дома. — Заткнись, — кричит, вырывая свою руку и громко, нервно вздыхает. Наверно, это просто привычка — подчиняться ему. Наверно, это просто безвыходное положение. Он приводит меня в какой-то сырой подвал, в котором пахнет тухлятиной, но мы идём всё дальше, иногда наступая на лужи, и лучше не знать их содержимое. Зелёный свет постепенно становится всё ярче и, дойдя до нужного места, он становится настолько ярким, что я вынужден закрыть глаза. Берт принимается искать деньги в своих старых джинсах, кинув на меня безразличный усталый взгляд. — Такая милая, — улыбается знакомый Берта, показывая мне прогнившие зубы. — Держи, — протягивает несколько баксов. — Где наша комната? — Я не буду здесь спать, Берт! Проигнорировав мои слова и взяв дозу, поднимается по рядом стоящей лестнице. Иду за ним, сжав конец своей длинной чёрной футболки. Деревянные ступеньки слишком старые, поэтому то и дело скрипят, в некоторых местах можно заметить паутину и по классике — ободранная краска. Он открывает дверь и, не включив свет, садится на пол, тут же открывая пакет и раскладывая нужные принадлежности. Сажусь рядом, нервно грызя ногти, следя за его действиями. — Детка, хочешь? — Нет, сегодня нет, — закрываю дверь и боюсь подойти к нему ближе. — Тогда помоги затянуть потуже, и твой папочка сделает тебе больно. Выполняю его просьбу и, решив больше не мешать, ухожу в другой конец комнаты, повернувшись к нему спиной. Мою голову посещают мысли о парне, которого я встретил недавно в уборной. Я ещё не кончал без ощущения боли, я ещё не кончал, ощущая себя любимым, даже на несколько минут. Берт начинает издавать странные звуки, а я понимаю, что это конечная станция, что ещё несколько уколов и он откинется, но я не ощущаю ничего по отношению этих мыслей. Вот он был, вот его нет, мне всё равно. Ложусь на спину, смотрю в потолок, на котором пробегаются огни мимо проезжающих машин. Снизу слышны крики и звуки разбивающихся бутылок, где-то за стенкой плачет младенец. Рядом находится Берт, выплёвывающий на пол остатки своей жизни, а я закрываю глаза, тихо плача. Я хочу, чтобы это закончилось. Рвота подступает к горлу всякий раз, когда он на меня смотрит так, как сейчас, разглядывая исподлобья каждый миллиметр моего жалкого слабого тела. Тело начинает трясти из-за страха того, что может произойти через секунду. — Джи, мне нужна помощь. Кусаю губы, чтобы ещё больше не разрыдаться и задерживаю дыхание, делаю, блять, всё, чтобы он понял — я просто его ебучая галлюцинация. — Джи, детка, убей меня. Он хватает меня за руку, впихивая в неё шприц, а я не выдерживаю и начинаю рыдать так громко, что кажется, меня слышат даже на другом континенте. Пожалуйста, пойми, что я галлюцинация. Пожалуйста, оставь меня в покое. — Убей меня, ёбаная сука, — плюёт мне в лицо. — Что насчёт последнего минета, ублюдок? Откидывает шприц в сторону и заставляет встать меня на колени одним лишь движением, грубо схватив за горло. — Отсоси, не используя рук. — Ч-что? — вытираю сопли тыльной стороной ладони, не решаясь поднять голову и посмотреть на него. — Отсоси. Мне. Без рук, — хватает за подбородок, поднимая голову, заставляя тем самым посмотреть ему в глаза. Устраиваюсь поудобнее, ещё раз пройдясь рукой по носу, и принимаюсь расстёгивать пряжку ремня, но он грубо хватает за руки и отбрасывает их в сторону. — Зубками, малыш. Не забывай про это, — большим пальцем проходится по щеке, убирая тем самым слёзы, успокаивая. Ты — вода в моих лёгких, от которой я никогда не смогу избавиться. Ты — жгучий никотин, разгружающий меня изнутри, принося кратковременное удовольствие, но я не против: разрушай меня, используй, пни как собаку. Прикусываю ткань джинс смотря ему в глаза и немного приспускаю, понимая, что это чертовски трудно и раздражает нервы из-за неприятной частоты звука. — Это очень сложно. — Мне плевать, — буквально выплёвывает каждое слово. Пока воск капает на тело, словно кровь, пока верёвки сильно стягивают тело; пока он использует меня для удовлетворения своих потребностей, я буду вместе со стонами произносить: романтика умерла, и всё лишь похоть. Испуганно смотрю на него, но всё же очень медленно и прилагая большие усилия, стягиваю джинсы до колен. — Быстрее, блять! — даёт пощёчину, срывая с моих губ приглушённый крик. — Поможешь вставить? — убираю за спину руки и приоткрываю ротик. Резко хватает за волосы и входит, срывая на этот раз с губ стон. Решив лишний раз не злить, начинаю аккуратно посасывать, на что он цокает и, сжав обеими руками моё лицо, вдалбливается, что-то говоря себе под нос. Давлюсь из-за скопления слюны, благодаря чему пачкается подбородок, но он лишь ускоряет темп, сильнее сжимая руки. Поднимаю взгляд, требуя тем самым остановиться, но добавляю действия языком. Берт останавливается, дав мне возможность отдышаться и проглотить слюни, в которых испачкан мой рот и даже коленки. Кашляю, но даже если я начну блевать своими органами, ему будет плевать. Наоборот, его ещё больше заведёт то, что я беспомощен и так жалок, не правда ли? — Продолжай, — проговаривает грудным голосом, запрокидывая назад голову. — Слушаюсь. Снова беру в рот и смотрю на него для того, чтобы начал пользоваться мною и, не успев сделать вздох, чувствую, как он снова начал вдалбливаться, прорычав. Теряю равновесие, из-за чего случайно касаюсь рукой своего бедра. — Я тебе разрешал себя трогать? — ускоряется, я же жмурю глазки. — Отвечай! — на что я издаю какой-то непонятный звук. — Правильно, — даёт сильную пощёчину. В уголках глаз скапливаются слёзы, слюни снова стекают с губ на колени и грязный пол, горло начинает ныть. Господи, почему нельзя меня прикончить сразу и вытрахать уже мёртвое блядское тело. Поднимаю снова свой никчёмный взгляд, прося быть более нежным. — Да, детка, — едва касаясь, гладит по голове. Чаще прохожусь языком, продолжая смотреть тем же взглядом. — Прекрати на меня так смотреть, — даёт пощёчину, остановившись только на это мгновение. Закрываю глаза, шире открыв рот. — Плохой мальчик, чёрт. Расслабляю горло, чаще заставляя себя издавать что-то плохо похожее на стоны. Резко прижимает моё лицо к паху, войдя во всю длину, кончив. Всё так же широко открыв рот, выходит, часто дыша и смотря куда угодно, но не на меня. — Глотай, — выполняю указание, следом прохожусь двумя пальчиками по подбородку и облизываю их. — Всё, уйди от меня. — Но, папочка… — Уйди!

***

Солнечные лучи пытаются прожечь нетронутое красками полотно, слишком громкие голоса людей вызывают во мне дикое раздражение, из-за чего я вынужден сжать виски и считать до десяти. Мне нужна муза. Мне нужна муза в этом грязном мире, чтобы осквернить её ещё больше, но без этого никак. Нельзя быть чистым, когда служишь творцу. Нет, я не творец, я просто конченое подобие человека, высасывающий чужую энергию. Бегаю взглядом по толпе людей, пытаясь найти хоть что-то светлое. Около меня собрались незнакомцы, которые так и смотрят на эту ебаную белую картину, ожидая моих действий, но я не могу: я потерял способность творить.

— У вас удивительная картина.

Хочу засунуть свои пальцы в глотку и выблевать желудочный сок на мольберт. Хочу прострелить свою голову серебряной пулей. Хочу разорвать своё слишком худое мерзкое тело. Голоса людей постепенно становятся тише, дыхание восстанавливается, а мой взгляд падает на парня, что сидит прямо на холодном каменном бетоне, плавно водя кистью по струнам, создавая минорную лёгкую мелодию, но мне достаточно этих нескольких аккордов, чтобы больше не суметь оторвать от него взгляда. Облизываю губы и принимаюсь рисовать, стараясь передать всю его красоту, стараясь передать весь его свет. Я не стал уделять внимание фону, поэтому в некоторых местах прошёлся чёрной акварельной краской. Постепенно музыка начала утихать, людей становилось всё меньше, начинало темнеть и холодать. Закончив, открепляю рисунок от мольберта, нагло уставившись на то, как парень очень аккуратно убирает гитару в чехол. Сжимаю сильнее рисунок, прикусываю губу, и встаю, решив к нему немедленно подойти и поблагодарить за вдохновение. — Вот ты где! Передо мной встаёт Берт, преграждая путь. Он хватает меня за ухо, что-то говоря, а я из-за его плеча вижу, как парень скрывается за углом, закурив. — Собирайся, у нас заказ, — отпускает, поправляя волосы у меня на голове. — Я хочу домой. — У тебя нет дома, детка. У меня нет дома, но есть работа, прибыль которой Берт сливает на наркотики и женское нижнее бельё, на которое у него ебаный фетиш. Оставив художественные принадлежности у одного знакомого и там же приняв душ, мы наконец прибыли по нужному адресу, а я уже чувствую, как мои мышцы начинают ныть. На протяжении всего повествования я так и не написал о своей работе. У меня довольно свободный график, работаю обычно в дорогих отельных комнатах, в которых пахнет коньяком и взбитыми сливками, довольно средний заработок для моего возраста, всё, что от меня требуется — просто выполнять указания и молчать. Нет, я не офисный или корпоративный работник. Я мальчик по вызову. Отныне девочки не пользуются популярностью. Всем подавай хрупких нежных парней, которые будут делать всё, что ты хочешь и не ныть. — Постарайся закончить побыстрее: у меня есть некоторые планы, — пытаюсь заглянуть в его телефон, но он поднимает его выше, не отрывая взгляда от экрана. — Откуда у нас так много клиентов, Берт? — обвиваю свои руки вокруг его предплечья, прижимаясь. — Маленький невинный Джи пользуется популярностью. Закрой рот и заработай папочке денег. Он открывает дверь и толкает рукой в спину, заставив меня пересечь порог. Захлопнув дверь, принимаюсь раздеваться по пути в зал. На чёрных обоях так красиво выглядит болезненно-зелёный цвет настенных ламп, а на большой кровати создаётся резкий контраст из нежно-розового белья и синего костюма горничной, который, видимо, для меня. Надев до жути неудобное платье с пышной юбкой, ушитой оборками, недовольно поднимаю брови, увидев женские, блять, стринги, сделанные из дешевого материала. — Оу, ты уже готов. Испугавшись слишком низкого грудного голоса, вздрагиваю, подняв руки, но всё же поворачиваюсь. Передо мной мужчина лет так тридцати, у него приятная внешность. Наверное, он приезжий, ведь нельзя оставаться в этом городе на какое-то время: он тебя начнёт медленно уничтожать на атомы, проливая каждые два часа на почву дождь, а утром спуская на наши головы тяжёлый туман. — Да, это тоже следует надеть, — кидает взгляд на трусы. — Какой смысл? Вы всё равно их снимете, сэр. — Мне нужен твой запах, — делает непонятный жест рукой около своего лица. Не выдав никаких эмоций на лице, надеваю их и усаживаюсь на кровать, ожидая указаний. Грудную клетку сдавливает наступающая тревога, не позволяющая сделать полный вдох. Считаю до десяти, моля всех богов, чтобы не разрыдаться. Незнакомец усаживается на кресло, не отрывая взгляда от платья. Очень медленно, будто просчитывая в голове каждое действие, совершенное в 1/6 секунды, берёт стакан с вином и подносит ко рту, делает глоток, всё ещё смотря на меня. О да, смотри на то, как я жалок, смотри на то, как низко может опуститься человек, и пей чёртово вино, чувствуя превосходство над ним. О да, смотри на то, как я прекрасен, смотри на то, как из стеклянных глаз льются слёзы, и питайся моей энергией, думая, что ничего прекраснее никогда не видел. — Сделай себе приятно, — делает глоток. — Ч-что? — Сделай себе приятно, — серьёзно смотрит на меня, и я понимаю, что сегодня мне не будут делать больно. Приподнимаю подол платья и, не сняв трусы, беру член в руку, начиная себе надрачивать, но как бы я не старался, как бы я не пытался себя успокоить, ничего не получалось. Никакого удовольствия. Никаких денег. Только новые удары в живот и кровь на холодном бетоне. — Тебе нужно расслабиться и представить, что меня нет. Закрываю глаза, продолжая дрочить. — У каждого есть объект или фетиш на что-то, представь этот образ в голове и как только у тебя это получится, то не сдерживай стоны. Я люблю слушать. Видимо, мне попался психиатр или музыкант. Ухмыляюсь и представляю в голове миллион образов, пытаясь найти хоть один, хоть один, заставляющий меня хоть что-то чувствовать. Зеркало. в отражении день, когда со мной были нежными. Парень с татуировкой скорпиона что-то шепчет мне на ухо, вызывая мурашки только лишь своим дыханием. Начинаю тихо стонать, чувствуя, что член встал. Незнакомец скользит руками по моей груди, проходясь по каждому выпирающему ребру, он просит меня открыть глаза и увидеть, насколько я прекрасен. Мои стоны становятся громче, а дыхание учащённее, толкаюсь бёдрами вперёд, чувствуя, что совсем скоро кончу. Вижу то, как я открыл глаза, вижу то, как он прижимает меня к себе, прикусывая кожу около уха, заставляя меня вздрогнуть. Ускоряюсь и, что-то проговорив, кончаю в руку. — Теперь ты можешь снять трусы, вытерев руку о них, — ничего ещё не понимая, делаю это. — А теперь оставь их на кровати и можешь быть свободным. Не переодевшись, забираю свою одежду и ухожу, всё ещё не понимая, что произошло, но не успел я переступить порог, как кто-то хватает меня за плечо и выдыхает прямо в лицо никотин. — Слишком быстро, — прожигает своим взглядом и недоверием, ногтями впиваясь в кожу. — Не все трахают до смерти, — прикусываю губу и терплю. — Пошли, я снял номер. Иду за ним, всё ещё расплываясь в сладком ощущении, позволяя солнцу нежить моё лицо через дорогие шторы. Мы заходим в такой же номер, Берт уходит в уборную, видимо, готовится к новой дозе, я же скатываюсь по стене на пол, закрыв глаза. Возможно, это просто злая шутка, возможно, это просто самовнушение из-за безвыходного положения, но в этом грязном прогнившем мире похоти и бумажных слов, я начал хоть что-то чувствовать.

***

Шаг — выстрел. Вдох — выстрел. Я думаю, что на этой улице слишком бессмысленно. Пора от неё избавиться при помощи пристального ненавистного взгляда. Люди боятся незнакомцев, думая, что они лучше и опаснее, но я такой же, посмотри на меня, я такой же, как и ты. Не важно в каком ты социальном классе, не важно есть ли у тебя страховка и высшее образование, ты всё равно такой же грязный, как и я, поэтому, продолжая скрывать свою злобу за моральными и религиозными нормами, повторяй за мной: любовь — эволюция. управление — уверенность чувственность — рана грех — искренность два плюс два равняется четырём. Давай, пристрели меня и скажи, что правильный ответ — пять.* Перед моими глазами снова белое полотно, но Он приходит, и краски сами растекаются, требуя освобождения. Не отрывая от него взгляда, заканчиваю картину, боясь подойти. Убрав кисти в рюкзак и взяв недопитый кофе, ухожу, решив, что прогуляться отличная идея, несмотря на то, что дожди не покидают наш городок больше, чем на пять часов. Где-то в груди расплывается светлое чувство, будто сейчас тёплый май, словно послушал прекрасную песню, заставляющую тебя поверить во что-то светлое. — Ты забыл краски, — ощущаю около своих рук какой-то предмет и открываю глаза. — Они дорогие, так что не разбрасывайся ими. Он ухмыляется, а я вижу в его глазах солнце, он ухмыляется, а я утопаю в этих лучах, ощущая долгожданное тепло. — Спасибо. Забираю краски, решив больше не смотреть ему в глаза и поскорее скрыться где-то за поворотом, но снова смотрю на него, отвечая улыбкой на улыбку. — Хочешь проводить солнце? — На небе тяжёлые синие тучи. Где ты увидел солнце? — Ты разве не видишь? Оглядываюсь и вопросительно на него смотрю, он же смеётся в ответ и тихонько касается моего плеча. Незнакомец хватает меня за руку и мы бежим в неизвестном направление, разбивая зеркала на асфальте. Осенний ветер путает мои волосы, я улыбаюсь так широко, что кажется, будут болеть лицевые мышцы, я смеюсь так звонко, что кажется — совсем скоро мне будет невыносимо больно. Пробегаемся по ступенькам и останавливаемся только тогда, когда перед нами возникает металлическая решётка. Парень цепляется за неё и, перекинув ногу на другую сторону, приземляется на землю, смеясь. — Ваша очередь, сэр. Перекидываю рюкзак на его сторону и повторяю все его действия так ловко, что мне хватило несколько секунд, чтобы справиться со всем этим. Усаживаемся на край крыши, с которой виден весь наш маленький дождливый городок. — Я до сих пор не вижу солнца: одни лишь тучи, — закуриваю, отвернувшись от парня. — А ты убери всё лишнее, чтобы увидеть то, что тебе нужно на самом деле. — Звучит как-то по-философски, — тихонько смеюсь, разглядывая его красивые кисти рук. В ответ он смеётся, чуть закидывая голову назад, но мне этого достаточно, чтобы увидеть татуировку. Вспоминаю вчерашний день, ощущая то, как по моему телу пробежались мурашки. — Однажды я за один день видел заход солнца сорок три раза. Знаешь, когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце. — Значит, в тот день, когда ты видел сорок три заката, тебе было очень грустно? Но я ему ничего не ответил. Эмоции это что-то интимное, что-то очень личное, и не каждый имеет возможность познать истинные эмоции человека, если, конечно, он не обратных убеждений. Прятать тело — показывать эмоции. Показывать тело — прятать эмоции. Решайте сами как вам открыться. Накидывает на меня мантию, нежно проходясь пальчиками по моим плечам, тихонько беру его за руку, не позволяя её убрать, и смотрю ему в глаза, не решаясь задать вопрос. — Фрэнк. Зови меня Фрэнком. — Фрэнки, могу ли я тебя поцеловать? Никогда ещё не делал этого, думая, что лишние действия ни к чему. Девушки не любят когда у них спрашивают подобное, ведь это безумно смущает, смущает больше, чем мой член у них во рту. Парни не любят, когда у них спрашивают подобное, потому что это слишком сопливо. Не успел я облизнуть губы, как ощутил его язык у себя во рту, но это было настолько нежно и аккуратно, что я чуть не простонал. Сплетаю наши языки, скользя рукой к его паху, но он её убирает, продолжая целовать. Милый сладкий Фрэнки, ты убьёшь меня быстрее героина, моя смерть будет настолько трагичной, что её будут исполнять в театре. Милый сладкий Фрэнки, ты убьёшь меня быстрее моих мыслей, быстрее лихорадки, быстрее моей мании, так что сложи на землю оружие и воспользуйся моей наивностью. Чмокает в губы, тут же улыбаясь, а я не смею пошевелиться, очарованный его теплом. — Теперь я вижу солнце. Ночные поезда, и не возвратившаяся домой девушка, исполняют песнь умирающего солнца, разбивающиеся об окна птицы, и депрессивный подросток, исполняют песнь умирающего солнца, серые живые дома, и сухие ветки деревьев, исполняют песнь умирающего солнца. Аккуратно закрываю входную дверь, надеясь на то, что он спит. На цыпочках пробираюсь в комнату и застываю на месте, пройдя лишь несколько сантиметров. Берт стоит к окну спиной, держа в руках бутылку виски и сжимая зубами сигару. Его взгляд снова полон ярости, как и в тот день. — Прости, я задержался, — делаю два маленьких шага назад, обвивая руками живот, чуть сгибаясь. — Заткнись, — его тихий шёпот звучит громче литавр, громче грома, пугая. — Пожалуйста. — Я сказал — заткнись, — стряхивает пепел на пол, делая глоток. Встаю на коленки, поправляя белую рубашку, которая висит на мне так, словно вместо тела у меня один лишь голый скелет. Выпирающие кости всегда его возбуждали, болезненно-серая кожа всегда заставляет его облизывать губы, а следом прикусывать. Тонкий хрусталь всегда для него был чем-то романтичным. Но, господи, он не умеет рассчитывать свои силы.  — Ты мог бы подойти поближе.  Я мог бы подойти поближе, но моё тело дрожит и не слушается меня. Делаю несколько глубоких вздохов, утешая себя тем, что он ничего плохого не сделает со мной, ведь я маленький малыш, который должен доверять своему папочке, но у меня сжимаются внутри все органы, когда он так на меня смотрит.  Приближаюсь медленно к нему на коленках, не разрывая зрительный контакт, и, оказавшись в считанных миллиметрах от его паха, вздрагиваю,  но он аккуратно кладёт руку мне на плечо.  Надевает ошейник, специально нежно проходясь подушечками пальцем по моей шее, зная, что я безумно люблю это. Ухмыльнувшись, пристёгивает к ошейнику поводок и, что-то проговорив, резко тянет к себе, отчего я теряю равновесие и ударяюсь лицом о пресс, случайно положив руки на его тазовые кости. Тихонько поднимаю голову, от чего получаю удар коленом.  Грубо кладёт руку мне на голову и, громко выдыхает, когда моё ёбанное лицо падает точно на пах.  — Ты знаешь, что нужно сделать. Принимаюсь расстёгивать ширинку, моля о том, чтобы он был нежным на этот раз, но он бьёт по рукам. Господи, пожалуйста, я не хочу снимать твоё шмотьё, используя рот. — Он говорил тебе, что любит, вбивая твоё чертово тело в матрас? — стряхивает пепел на пол. — Нет, папочка, — кладу руки под коленки, разглядывая пол. — Ты мне врёшь, — приподнимает за подбородок. — Скажи мне правду. — Я говорю правду, — в ответ он даёт пощёчину. Схватив за волосы, тянет в сторону кровати, и кидает на неё моё жалкое худое тело, из-за чего я ударяюсь локтем об спинку. Он достаёт из тумбочки наручники и кляп, ухмыляясь, увидев мой испуганный взгляд, сплетает руки, тут же надевая наручники и пристёгивая к изголовью кровати. Проходит пальчиком по моей губе, не дав даже возможности прикоснуться к нему языком. Грубо суёт в рот шарик, когда я его открываю в попытке достичь своей цели, а другой рукой застёгивает ремень.  — Надеюсь, слюнями не подавишься, — стягивает джинсы вместе с боксерами. Испуганно смотрю на то, как он снимает с себя одежду и усаживается между моих ног, надрачивая, проходясь взглядом по моему телу. Пытаюсь освободиться, когда вижу, что он подносит член к отверстию, не использовав смазку, но он сжимает мою шею, проталкивая дальше член, с каждым движением сильнее сжимая руку. Мне очень больно, пытаюсь крикнуть, но становится ещё больнее. — Маленькая невинная шлюшка, как сильно ты веришь в любовь? Толчок. — Я тебе докажу, что твои иллюзии ошибочны. Толчок. — Докажу, проходясь пальчиками по твоим голым костям, продолжая, блять, выбивать из тебя стоны, вместо этих ебанных слов о любви. Толчок. Ты связал меня и думаешь, что люблю это, если честно — я обожаю это, обожаю с каждым толчком, приносящим мне невыносимую боль. Ты хочешь меня только тогда, когда я вверх ногами, когда унижен настолько сильно, что становится смешно, я трахаю каждую сломленную безумную девку вместо того, чтобы подвесить её к потолку, поэтому я не чище тебя, но, пожалуйста, прекрати. Острая невыносимая боль заставляет меня закричать и сжаться настолько сильно, что начинает болеть ещё и под рёбрами, его не останавливает даже то, что я постепенно прекращаю кричать, закрывая глаза, его не останавливает даже то, что я задыхаюсь. — Тебе нельзя терять сознание, ведь это только начало, — убирает руку, вбиваясь в меня сильнее. Кончив, падает рядом, соприкасаясь своим потным телом с моим. Мне становится так противно, что хочется сблевануть. Закрываю глаза, чувствуя, что истерика настигает меня словно буря: мгновенно. — Детка, тебе больно? — снимает кляп. — Сними и наручники, — закрываю глаза, поджимая коленки к груди из-за неприятного и невыносимого ощущения внизу живота. — Не слышу. — Сними наручники, — пытаюсь унять боль, перерастающую в ярость, — папочка. Приподнявшись, снимает наручники с моих рук. Ложусь на бок, натягивая одеяло, и, прикусив кожу на руке, плачу. Он прижимает меня к себе, покрывая шею поцелуями, а я понимаю, что в ближайшие сутки умрёт либо он, либо я. **** — Новая доза, — кто-то кидает пакет мне на лицо, заставив проснуться. Берт встаёт, и, даже не одевшись, садится на пол, доставая содержимое пакета. Моё тело адски болит, даже головная боль не может заглушить это отвратительное ощущение внизу живота. — Детка, я хочу, чтобы ты мне приготовил шприц, пока я в толчке. Сползаю с кровати, прихватив с собой простынь. Сажусь около пакета, ощутив боль острее прежнего, вскрикиваю и ложусь на пол, повернувшись на бок. Разбавляю героин с какой-то хернёй, которую использует только он в нашем окружении, и, забыв подогреть ложку, сочтя это действие бессмысленным, набираю полный шприц. — Моя принцесса уже всё сделала, — садится рядом и протягивает руку. — Мне больно сидеть. Можешь лечь? — Мне плевать. Сажусь, прикусив язык, чтобы снова не вскрикнуть. Уже на автомате завязываю ремень и ввожу иглу, использовав всю дозу. Берт ложится на пол в форме звезды, начиная напевать какую-то зарубежную песню. Ввожу себе довольно маленькую дозу и, убрав сопли с верхней губы, ползу в сторону ванны. Лампа мигает, когда я нажимаю на выключатель, и очень тускло освещает комнату, делая ее ещё больше грязной. Открываю кран и ложусь в ванную вместе с простынёй. Горячая вода снова недостаточно горячая, но я закрываю глаза, ощущая тёплую волну, словно ты почти на грани оргазма. Рукой нащупываю лезвие и, закрыв пробкой ванну и выключив кран, облокачиваюсь спиной о бортик ванны, подношу лезвие к запястью, расположив его вертикально, надавливаю и очень медленно скольжу, ощущая что угодно: эйфорию, радость, безумие, но не боль. — Вторая попытка за месяц. Неплохо, малыш Джи, — ощущаю то, как кто-то садится на бортик ванны. — Двенадцатая за год. Когда ты наконец доведёшь дело до конца, позёр? — Что? — Я спрашиваю: скорую вызвать или ты собираешься самостоятельно зашивать? — Да, вызови. — Руки положи на бортики ванны и не закрывай глаза. Он уходит, следом слышу очень громкое ругательство и звук, похожий на удар. Закрываю глаза из-за приглушённого писка в ушах, вызывающего у меня тупую головную боль. — Вы совсем здесь ебанулись, я вижу, — берёт меня на руки, выключив кран. — Только, блять, попробуй сдохнуть, и я поссу на твою могилу, — слегка пинает Берта, не увидев никакой реакции, вздыхает и направляется к выходу. — Майки, ради бога, только не ссы на мою могилу. — Могу и испражниться, если будешь бесить меня.