putrescine

Я бы мог соединить звёзды на потолке в созвездия, но они расплываются каждый раз, когда мне удаётся открыть глаза. Поднимаю руку, пытаясь до них дотянуться, но что-то её удерживает в прежнем положении. Медленно открываю глаза, пытаясь избавиться от белого облака: неприятная боль около локтевой впадины заставляет меня больше не предпринимать каких-либо движений. Морщусь, сматерившись. — Я уже заказал надгробие, знаешь. — Ч-что? — Оно среднего размера и там надпись «Отбитому наркоману-суициднику, который проебал всё в своей жизни. Покойся с миром, Джер», — руками изображает форму надгробия, следом в воздухе выписывает надпись. — Что ты несёшь? — морщу лоб, пытаясь сесть. — Что ты творишь? Ничего ему не ответив, тянусь за бутылкой газировки, но руки снова меня не слушаются. Опускаю взгляд на них — ремни: меня пристегнули к больничной койке, будто я могу вскрыться иголкой капельницы. — Врач советовал позвонить твоему психиатру, — берёт бутылку и делает глотки, нагло смотря на меня. — Как давно ты у него не был? — Я… я хочу пить, Майки. — Обойдёшься. Как давно ты не был у врача? — кладёт ногу на ногу, игнорируя меня. — Не знаю. — Нравится мешать свои таблетки с наркотиками и алкоголем, да? Нравится убегать от… — Блять, я хочу пить! Заставляю его заткнуться и удивлённо поднять брови. Протягивает бутылку воды, открываю рот, и он аккуратно выливает немного воды. Довольно сложно пить таким способом, учитывая, что ему плевать на то, что у меня не получается делать большие глотки. — Я перепутал палаты и случайно зашёл в ту, в которой делали процедуру одной старушке. Знаешь, чувак, не самое приятное зрелище, — останавливается в дверном проёме, дотрагиваясь рукой до ручки и смотря на нас так, словно он снова перепутал палаты. — Пожалуй, тот вариант мне казался более приятным. — Блять, Фрэнк, он просто хочет пить, — закрывает бутылку, ставит её на пол. Парень садится рядом с Майки, сложив руки в замок и посмотрев на пол. Повисла неловкая тишина. Украдкой рассматриваю чёрный пиджак парня, остановившись на его пряжке ремня, облизываюсь и резко отвожу взгляд. Чёрт, слишком много информации для моего мозга, пережившего шоковое состояние. — У вас что-то произошло или что? — Нет. — Да, — отвечает и смотрит на меня, я же смотрю в окно. — Окей, мне плевать. Тебя должны выписать сегодня вечером, я через два часа должен быть на вокзале. Ключи от дома у Фрэнка, — отдаёт ему ключи. — Таблетки я купил, номер врача на кухонном столе, деньги на счету твоего отца. Так, что ещё… — Берт? — прочищаю горло, произнося фразу очень тихо ломаным голосом. — Я попросил Фрэнка за тобой присмотреть, пока я ставлю постановку и, если… — Берт? — пытаюсь его прервать, произнося фразу уже громче. -… что-то натворишь ещё, то я запру тебя в лечебнице. — Берт? — срываюсь на крик. Проигнорировав меня, встаёт и, поцеловав в лоб, уходит. Заходит мой лечащий врач и что-то спрашивает, автоматически отвечаю на его однотипные вопросы, которые, наверное, никогда не поменяются: — Были проблемы в детстве? — Есть зависимости? — Психические проблемы? Отвечай на всё отрицательно, иначе в ответ получишь глубокий вздох и полное безразличие. Он, что-то черкнув в документах, снова поднимает на меня взгляд, что-то говоря, но его слова звучат для меня вторым отголоском эха: слишком тихо, слишком непонятно. Морщусь, пытаясь игнорировать головную боль, но ничего не получается. Доктор отдаёт документы Фрэнку, медсестра делает мне укол, из-за которого ещё больше клонит в сон, Майки заходит в палату, а мне так никто не ответил, что случилось с Бертом. Открываю глаза. Сильный дождь бьёт в окна такси с такой силой, что ещё немного и он коснётся моего лица. Впереди туман скрывает дорогу, дома и тела людей, но так даже лучше. Мы останавливаемся у дома, в котором меня не было миллион лет: на окнах те же занавески, забор покрашен в непривычный жёлтый, по краям отцветшие цветы. Ловлю мурашки, всё же выхожу из машины, позволяя холодным слезам дотронуться до моего тела, позволяя холодным слезам смыть с меня всю грязь. Парень протягивает мне зонт, я не обращаю внимания и стучусь в дверь, отчего он смеётся. — Это не так работает, — вставляет ключ в замочную скважину и поворачивает несколько раз, — Прошу. Не разувшись, стремительным шагом направляюсь в свою комнату, зачёсывая назад свои грязные чёрные волосы. Хлопнув дверью, прижимаюсь спиной к ней и, зажав рукой рот, медленно скатываюсь, позволяя истерике полностью взять контроль. Навзрыд рыдая, бью костяшками по полу до тех пор, пока не становится невыносимо больно. Скатываюсь полностью на пол, сгибаясь пополам из-за невыносимого ощущения в желудке, позволяя слюням и соплям пачкать моё лицо. — Джи? — несколько слабых ударов по двери. — Отъебись, — кашляю, согнувшись ещё больше пополам. — Джи? — Отъебись, блять. — Хорошо, — слышу то, как он садится около двери. — Тогда я буду здесь до тех пор, пока тебе не станет лучше. — Тебе придётся ждать вечность. — Хоть вечность, — делает глубокий вздох перед тем, как взять паузу. — Ты ведёшь себя как ребёнок. Ты здорово напугал Майки своим поступком. — Он привык уже, — снимаю футболку, вытерев об неё руку и лицо. — А ты не спрашивал, как у него дела? Он не должен привыкать к такой жизни, он не должен бросать всё ради того, чтобы Джи со своим юношеским максимализмом не переступил черту. — Какого чёрта ты лезешь в наши отношения? — ложусь на кровать, полностью укрывшись одеялом. — С утра у меня приём, так что дай мне возможность отдохнуть. — Он мой друг детства, я привык следить за ним. — Он мой брат, он привык следить за слишком неуравновешенным старшим. Фрэнки уходит, а я принимаюсь разглядывать стену: плакаты старых рок-групп, которые до сих пор доводят меня до мурашек; мои старые рисунки, среди которых есть и человек паук, и бэтмен, и мои собственные выдуманные герои; акриловые чёрные строчки из любимых песен прямо на жёлтых раздражающих обоях. Как же я давно здесь не был, как же давно я не украшал свой внутренний мир. Всё, что находится в моей комнате, является отражением моего внутреннего мира, который значительно отличается от реального. Мне нравилось здесь проводить время, когда мне было плохо, и рисовать до боли в плечах, до боли в позвоночнике из-за неправильной осанки. Сейчас же я потерял эту способность, заменив этот мир миром химических иллюзий со сладким послевкусием. Хочешь его вкусить вместе со мной?

***

— Это просто приём у врача, — открывает дверь, я же беру его за руку, увидев большое скопление людей. — Пошли, — сжимает сильнее руку и ведёт в сторону кабинета. Он стучит три раза, после открывает её и буквально толкает в кабинет, закрыв дверь тут же, как я зашёл. Яркий солнечный свет заставляет закрыть глаза, непривычный запах медикаментов и старой бумаги вызывает тошнотворную ностальгию. Усаживаюсь на стул, расположенный рядом с врачом, и, сделав глубокий вдох, смотрю в окно: голые мутанты изредка шевелят ветвями, скидывая последние листья на холодную сырую землю; чуть дальше каменная стена здания, закрывшего весь вид. — Джерард, ты меня слышишь? — щёлкает пальцами около моих глаз. — Ч-что? — Была повторная попытка суицида. Наркотическая и алкогольная зависимость. Таблетки не принимал, естественно. Что думаешь насчёт того, чтобы снова отправиться в клинику? — монотонно проговаривает, не отрываясь от своих записей. — Я не хочу возвращаться в это ужасное место, доктор. — Понимаю, что без твоего согласия тебя никто туда не отправит, но твоё состояние критическое: рано или поздно ты всё-таки себя убьёшь. — Ничего подобного, — улыбаюсь, указательным пальчиком коснувшись кончика носика. — Я тебя знаю не первый год, Джерард. Либо ты берёшь себя в руки, либо у тебя только два варианта: умереть в лечебнице или же где-нибудь в канаве. Пропишу ещё одни таблетки, направлю на психотерапию, — что-то резко чиркает на листе, ставит несколько штампов. — Через месяц жду на консультацию, — встаёт и, открыв дверь, отдаёт бумажки Фрэнку. — Тебе нужно найти работу и пить те таблетки, что я отдал твоему брату. Они помогут с зависимостью, конечно, твоё желание на первом месте, — открывает дверь шире и, жестом показав, что мне нужно уйти, зачёсывает назад волосы. — Я хочу, чтобы ты был в порядке. — До свидания, — направляюсь к выходу, но он меня останавливает. — А ты этого хочешь? — Да, мистер, — мысленно отрицая каждое его слово, выхожу, кинув на Фрэнка мимолётный взгляд. Каждый звук, каждый вздох вызывает у меня неконтролируемую агрессию. Считаю до ста, громко стуча каблуками ботинок. Вздох — пятьдесят пять, выдох — восемьдесят. Кто-то дотрагивается до моего плеча, грубо убираю руку и, хлопнув дверью, закуриваю. Долгая желанная затяжка заставляет меня закрыть глаза и растворить свои мысли в никотине. Застёгивая пуговицы дрожащими пальцами, направляюсь в ближайший бар, желая напиться до такой степени, что будет плевать на реальность, на галлюцинации, на параллельные вселенные. Так много слов, использованных для описания любви, так много пустых стихов, пытающихся передать всю мелодию. Всё это путается в огромном урагане бесполезности и падает на землю для того, чтобы смертные вкусили хоть немного того, чего желают. Я же желаю исчезнуть, раствориться в море, став сиюминутной пеной, что скользит сквозь пальцы, не позволяя полностью насладиться приятными ощущениями. Я пью противный коньяк, рассматривая пейзаж на картине мёртвого никому ненужного художника. Любая работа — автопортрет. На картине чёрный фон гуашью, словно тяжёлый сумрак холодной затянувшейся осенью, тусклые фонари и дорога, ведущая в самое сердце тьмы. Дотронься до неё рукой и обожгись равнодушием. Сознание — это отражение действительности, но что есть действительность как не наша проекция мозга? Запиваю вопрос новой порцией яда, купленной неизвестным мне человеком. Зачесываю назад волосы, собираясь уйти, но кто-то хватает меня за руку, не позволив. — Тебе нужно поблагодарить меня за выпивку, смазливый, — поглаживает пальчиком моё запястье. — Я слишком пьян, прости, — достаю бумажник свободной рукой. — Сколько я там должен? — Ты должен один отсос, — поднимаю взгляд, пытаясь разглядеть его лицо, но не получается. — Повторюсь, я слишком пьян. Отпусти, иначе я закричу, — на этом моменте я начинаю конкретно паниковать, но сохраняю самообладание. — И тебя никто не услышит. Разорви глотку хоть холодным воздухом, кричи хоть до хрипоты и разрыва голосовых связок — тебя никто не захочет услышать. Кидает на барную стойку несколько бумажек и тащит меня в туалет, больно сжав руку. Закрыв дверь кабинки, принимается сразу же трепетно расстёгивать ремень, что-то говоря себе под нос. — Я правда не могу, меня стошнит, — облокачиваюсь головой о стенку, закрыв глаза. — Кого ебёт, что с тобой будет? Берт мёртв, твой брат в другом городе, а ты беспомощен. — Ч-что? Не успел я полностью понять его слов, как незнакомец хватает за волосы, заставив упасть на колени, но, блять, я бы сделал это и без его толстых волосатых рук. Бьёт членом по щеке, размазывая слёзы и естественную смазку, и, грубо схватив за челюсть, входит, начиная вдалбливаться, наплевав на то, что мне не хватает воздуха. Сжимает лицо двумя руками и ускоряется, иногда делая более грубые толчки, из-за чего моя голова то и дело ударяется о стену. Впивается отросшими грязными ногтями, кончив, и тут же выходит, наблюдая за тем, как непроглоченная сперма вытекает из рта, пачкая и подбородок, и шею. — Глотай, шлюха, — легонько стучит по щекам. Выплёвываю, он же бьёт кулаком в нос, разбивая его. Закатываю глаза, приподняв голову вверх, не сопротивляясь тому, что он начал растирать не засохшую сперму уже по волосам. Да сколько можно издеваться, гребаный садист. Небось ночью держишь под подушкой нож, под матрасом револьвер, а в детской установлена сигнализация. Ухмыляюсь, представив, как его детей трахает такой же ненормальный папаша, а они хнычут и просят остановиться, не понимая, почему же им так приятно и так больно. Он уходит, я же ползу к толчку и выблёвываю недавно выпитые виски и желчь, чувствуя острую боль в желудке. Морщусь и, сгорбившись, всё же выхожу из бара, не привлекая к своей персоне внимания, ведь я теперь известная личность. Беззащитная шлюха умершего наркомана, держащий весь этот прогнивший город в страхе, а не личность. Пустой сосуд, начавший гнить слишком рано, а не личность. Ничего возвышенного, ничего поэтичного. Не смей вдохновляться мной и повторять мои же действия, словно пластмассовый манекен. Не смей вдохновляться мной и дрочить на подобных персонажей потому, что в этом, блять, нет ничего особенного. Падаю на колени, закричав, позволив крику медленно заполнять пустые пространства и перетекать в жалобный визг. Падаю на асфальт, согнувшись пополам, и вслушиваюсь в голоса, звучащие в моих ушах эхом. Мужчина в форме полицейского чуть толкает меня в плечо, я широко открываю глаза, тут же испуганно встав, а следом отшагнув. — Бог — революция, а Я — неуязвимый, — расставляю руки. — Выкрикни, блять, моё имя! — кто-то убирает мои руки за спину, надев на них наручники, но я не сдаюсь. — Ваш вымышленный бог терпел, а вы, блять, каждую царапину гуглите, каждое нервное напряжение воспринимаете за шизофрению, думая, что обречены, ебаные фанатики высшего псевдоразума, — усаживают в машину, закрывают дверь, я же высовываю голову в открытое окно. — Установите на ночь сигнализацию и не забудьте выпить успокоительное! Дверь захлопывается, и машина трогается с места.

***

Вдох — пять, выдох — тридцать. Вдох — тридцать пять, выдох — пятьдесят. Поворачиваю голову, встречаясь взглядом с красноволосым. Он лежит рядом и тоже смотрит на меня, не решаясь нарушить нашу тишину, пока вокруг пьяные проститутки выкрикивают матерные слова, предлагая отдаться за освобождение. — Ты странный, — улыбается, а я читаю на его лбу невидимую надпись «сумасшедший». — Ты это понял, не зная меня? — Нет, почувствовал. Он замолкает, продолжая прожигать ледяным пламенем зелёных глаз, я же не смею пошевелиться, словно парализованный. На другом конце камеры девушка решила поссать прямо на пол, просто чуть приподняв свою юбку. — За что ты здесь? — слишком много интересуется, значит, он просто одинок. — Лучше ответь ты на этот вопрос, — ухмыляюсь. — Я не знаю, почему меня взяли, — из него бы получился прекрасный актёр; вы, мистер, убили своего парня! — Серьёзно? Думаешь, ты, блять, персонаж какой-то антиутопии? Охранник открывает дверь, отшвыривая от себя пьяных шлюх, и, кинув на меня взгляд, жестом подзывает к себе. Резко встаю и стремительным шагом направляюсь к выходу, но заметив позади него своего доктора, разворачиваюсь на пятках, продолжая свой путь уже в сторону стены. — Уэй, на выход, — облокачивается о стену, позволяя девушкам его трогать. — Мне и здесь комфортно. — Посмотри себе под ноги, идиот. Увидев, что я наступил на лужу ссанины, приподнимаю брови и всё ещё выхожу, сжав зубы. — Ты сам меня указал в документах в качестве доверенного лица. Не смотри на меня так, — врач берёт меня под руку и уводит из этого места, закурив. — Домой тебя отвезёт Фрэнк, завтра жду на прием. — Я не болен. Но он открывает дверь машины и усаживает меня, продолжая курить. Фрэнк кидает на меня удивлённый взгляд и заводит мотор, тоже закурив. — Я не болен, Фрэнки. — Конечно, — выдыхает, тронувшись с места. — Ты отвратительно выглядишь. Редко попадающиеся фонари изредка освещали дорогу и местность, пугая неизвестностью. Я безумно боюсь темноты, ведь неизвестно, на что способны повреждённые нервы: сейчас ты вглядываешься в темноту, секунду спустя она вглядывается в тебя, заставляя самостоятельно свести себя с ума. Царапаю себе руку, пытаясь отвлечься от мыслей, но ничего не получается: я снова с головой окунаюсь в кислотное болото, запутывая свои конечности в тростниках, из-за попытки выбраться. Трясина засасывает моё тело, заполняя лёгкие тяжестью. Делаю попытку сделать вдох, но не получается, из-за чего мои движения становятся частыми, повинуясь инстинкту самосохранения. Температура тела повышается, а осознание себя в реальности расплывается. Худощавыми руками хватаясь за стебли, пытаясь хоть как-то остановить погружение, ударяюсь об что-то ногой и чувствую, как моё тело ударилось об что-то твёрдое, заставив выплюнуть всю воду. Приподнимаюсь на локтях, продолжая кашлять. — Ты в порядке? — Разве не заметно? — делаю попытку встать, но не получается из-за боли в желудке. — Пошли, — помогает мне встать и берёт на руки. Закрываю глаза, вслушиваюсь в каждый звук, но я слышу лишь помехи, раздражающие слух. Фрэнк толкает ногой дверь ванны и аккуратно ставит меня на пол, кинув на пол ключи и документы. Приоткрываю глаза, видя как всё двоится, зачёсываю назад волосы и выдыхаю, когда слышу, что пряжка моего ремня расстегнулась. — Фрэнки, мне плохо, я не могу, — отталкиваю его от себя. — Я ничего не буду делать, пока ты этого не позволишь, не переживай. Он стягивает джинсы вместе с боксерами и пальчиком проходится по ране на коленке, случайно сдирая корочку. Облизывает палец так, будто пробовать человеческую кровь это обыденная вещь. Помогаю ему снять мою рубашку и, сильно сжав его руки своими, находя в них опору, залезаю в ванну, тут же обвив коленки руками и положив на них голову, поддаваясь эмоциям. Фрэнки выдавливает немного шампуня на руку, следом принимается распределять его по моей голове массажными движениями, намыливая. Смывает шампунь, заправляя отросшие пряди волос за ухо. Целует в плечо, следом проходится по этому месту мочалкой, смотря мне в глаза. Опускает взгляд, принимаясь намыливать грудь, а следом и низ живота, специально проходясь ещё и большим пальцем. Смывает пену, тут же намыливая руки мылом и принимаясь чистить моё лицо от засохшей спермы и крови. — Закрой глаза. Выполняю указание и ощущаю, как горячая вода смывает всё, чем я был осквернён, ощущаю, как он дотрагивается пальцами до шеи, притягивая к себе. Тихонько целует, я же отвечаю резким поцелуем, проникнув языком. Фрэнки стонет из-за неожиданности, тяну его к себе, заставив залезть в ванну прямо в одежде. Облокачиваюсь спиной о бортик, раздвинув ноги для того, чтобы ему было удобно. Не желая того, чтобы над ним брали контроль, доминирует в поцелуе, рукой скользя к члену. — Пожалуйста, грубее. Прикусываю губу, на что он губами ловит мой язык, следом прикусывая его и немного отстраняясь, вырывая из меня стон. Спускается к шее, обхватив член рукой. — Я так не кончу, Фрэнки. — Посмотрим, — готов поспорить, что сейчас на его лице ухмылка. Покрывает шею поцелуями, иногда покусывая; рукой начинает очень медленно надрачивать, но, дойдя поцелуями до уха, ускоряется, услышав мои грудные приглушённые стоны. — Я хочу тебя слышать. Проникает языком в ухо, я же выгибаюсь, закатив глаза, и кончаю. — А говорил, что не кончишь, — приоткрываю глаза и вижу его чёртову улыбку, из-за которой внизу живота снова растекается приятная тёплая волна. Парень облокачивается спиной об бортик и тянется рукой к моим джинсам, вытащив из них пачку сигарет, закуривает, смотря сквозь. Серо-белое облако касается и меня, делаю вздох всей грудью, наслаждаясь. — Ты чертовски прекрасен, знаешь? — протягивает обратной стороной мне сигарету. — Прекрасен. — Отвратителен, — делаю затяжку. — Ужасный, — выдыхаю. — Мерзкий. Я — путресцин, я — гниль. — Как же низко ты пал, — докуривает сигарету и тушит её об ванну. — Хочешь чаю? — Я пью только кофе. Он выходит из ванны, одновременно с этим действием снимая футболку, разворачивается ко мне лицом, складывая её. Нагло разглядываю его татуировки и тело, не осознавая того, что облизнул губы. — Тебе же его запретили пить. — Ч-что? — Я говорю: тебе его запретили пить. Вылезаю из ванны, повязываю на бёдра полотенце и, проигнорировав его, направляюсь на кухню. Поставив чайник, высыпаю немного молотого кофе в большую красную кружку и немного сахара, добавляю кипятка, принимаясь размешивать. Фрэнки подходит ко мне со спины и обнимает, прижимая к себе, скользит рукой к паху и забирает мою кружку, смеясь детским смехом. — Я приготовлю ещё, — беру другую кружку. — Не приготовишь. — Почему ты, блять, так решил? — кидаю на пол кружку, кладу руки на пояс, настроившись на конфликт, на революцию, на апокалипсис. — Я старше тебя и самостоятельно могу принимать решения. — Я более здоровый человек, поэтому и говорю — ты не будешь готовить кофе. Делаю глубокий вдох и начинаю считать до ста, направляясь в свою комнату. Шестьдесят шесть — никакой агрессии, восемьдесят — лучше разбить костяшки об стену, чем срываться на тех, кто хочет тебе помочь.

***

Напиваться до беспамятства, смешивая коньяк с ромом, ром с фальшивыми спетыми нотами, фальшивые спетые ноты с таблетками, таблетки с коньяком. Жизнь обычного среднестатистического человека похожа на круг, который рано или поздно находит своё начало, заканчивая цикл; моя же прямая, пройдя четверть пути, резко изогнулась и пошла в неизвестном направлении, наплевав на то, что у всего есть конец. Вот я снова пью, и меня никакое действие не останавливает. Вот я пал, и моя прямая делает новый зигзаг. Напиваться до беспамятства для того, чтобы на утро забывать грязные туалеты и морщинистые сальные лица, изображающие гримасу удовольствия. Девственница садится напротив иконы и, нежно проникнув двумя пальчиками внутрь, начинает делать себе приятно, не сдерживая стоны и изображая удовольствие, то какое должно быть на самом деле. Неужели я наравне с их божествами, раз вызываю похожие эмоции? — Ты сдох от передоза что ли? Отсасывай быстрее. Принимать новые дозы яда, переставая чувствовать реальность, переставая чувствовать. Ватные ноги больше не держат тело, падаю на пол, ударившись боком о что-то металлическое и холодное. Приоткрываю глаза, но они снова закрываются, закатываясь влево. Непонятные яркие вспышки и неприятная боль в кишке. Он сжимает мои ватные руки, чтобы я не предпринимал попытки вырваться, пока он использует меня для удовлетворения своих животных потребностей. Мое тело просто оболочка, и я не чувствую себя единым с ним: ебите хоть семеро — мне всё равно; разрубите моё тело, искупаясь в крови, — мне всё равно; полакомитесь моим мясом и оближите косточки — мне всё равно. — Тебя даже трахать противно. — Так закрой глаза. Кончает мне на затылок и поспешно уходит, я же делаю неудачную попытку встать, но я полностью утерял навыки координации. Приподнимаю вверх свои джинсы, прикрывая задницу, и засыпаю на этом грязном полу, в этом грязном туалете, в этом грязном городе. Кто-то пинает в живот бойцовским ботинком, заставляя резко открыть глаза и проснуться, кашляю и оглядываю комнату, пытаясь найти этого подонка, но комната пуста. Приподнимаюсь на локтях и ползу в сторону выхода, наплевав на людей, встречающихся мне на дороге. Мне нужно дойти до дома и принять душ, нужно дойти до дома и… — Смотри, это же псина Берта. Помочь встать? — Да, было бы неплохо. Парни мне помогают встать, медленными шашками направляемся к выходу. Запрокидываю голову назад, чувствуя что ещё мгновение, и я начну блевать. Отвратительное зрелище, закройте глаза! На сцене лишний герой драматического произведения с наилучшей концовкой для этого кошмара. На сцене лишний герой, так вкуси каждый его вздох. Я самый противный, я самый гнилой, однако, ты всё ещё следишь за моими мыслями, словно маленький ребёнок в замочную скважину, следя за объектом его ночных фантазий. А знаешь, почему я тебе всё ещё интересен? Я делаю вещи, которые ты никогда не сможешь повторить, а если и сможешь, то это будет лишь подражанием. Я вышел за рамки нормы — это всегда интересно и страшно. — Это моё, парни, — кто-то берёт меня за талию, притягивая к себе. — Ты бы за ним следил. — Он ушёл, когда я был на работе. Аккуратно укладывает на заднее сиденье и, быстро обежав машину и поблагодарив парней, усаживается на водительское, нервно постукивая по рулю. — Фрэнки, а Фрэнки, ты у нас, оказывается раб системы. — Ты о чём? — трогается с места, кинув на меня мимолетный взгляд. — Родись, учись, работай, умри, — изображаю башню одной рукой, второй самолёт, которой врезаюсь в башню, издав непонятный звук, похожий на взрыв, после смеюсь. — Детка, ты меня начинаешь раздражать. — Не называй меня так, — резко перестаю смеяться. — Что-то не так? — Останови машину, — не увидев никакой реакции, перехожу на крик. — Останови, блять, машину. Снова не увидев никакой реакции, кидаюсь на него, пытаясь вырвать руль, но он ударяет локтем по носу, заставив меня упасть на сиденье и испуганно на него смотреть. Фрэнки ничего не говорит, продолжая вести машину, но стоило подъехать к дому, как он выдавил едва уловимое слухом «Мне жаль». Берёт на руки и несёт в дом, молча кладёт на кровать и уходит, больше не появляясь. Возможно, я действительно лишний герой, не сумевший внедриться в систему, не сумевший слиться с людьми. Программная ошибка, вирус, уничтожающий всё в долю секунды. Хотел бы ты оказаться на моём месте? Не думаю. Неподвижно пролежав несколько часов, всё же выхожу из комнаты и очень медленно, хромая, направляюсь на кухню. Включаю свет и вижу, что Фрэнки резко подскочил на стуле и направился к плите, пройдясь рукой по носу. — Ты плакал? — не услышав ответ, подхожу ближе, пытаясь поймать его взгляд.— Ты плакал, Фрэнки? — Да, блять, я плакал. Сюрприз, Джи, у людей есть эмоции! — Что происходит? — вопросительно поднимаю левую бровь, не понимая, что делать в таких ситуациях. — Ты серьёзно ничего не замечаешь? Думаешь, мир крутится вокруг тебя? Нет, блять, ты всего лишь героиновая шлюха с психическими проблемами, в которую я смог влюбиться. — Что ты сказал? — Я сказал: не целуй никого, если ничего не чувствуешь. Резко разворачивается и направляется к столу, я же перехватываю его руку, а следом прижимаю его к стене. Глубоко вздыхаю, закрыв глаза, тем самым пытаясь избавиться от головной боли. — Я тебя не ненавижу, — целую в уголки губ, однако он отталкивает меня от себя. — Тебе следует принять душ. — А потом мы с тобой будем курить в комнате и слушать мёртвых музыкантов, — пропеваю, направляясь в ванную. — Приготовь мне кофе, пока я смываю с себя всю грязь. Горячая вода не обжигает моё тело, мне недостаточно температуры, чтобы согреться. Пытаюсь унять тремор рук, но роняю шампунь, сматерившись. Кусаю себя за руку, пытаясь справиться с эмоциями, но срываюсь на крик, резко переходящий в сип, из-за больного горла. Сжав руки в кулачки, бью костяшками по ванне, считая каждый удар. Милый сладкий Фрэнки, я ненавижу тебя меньше всех, но мне что-то мешает открыться тебе, но мне это не мешает делать тебе больно лишь потому, что я могу это сделать, а потом я аккуратно перебинтовываю порезы, не забыв поцеловать старые шрамы. Прошу дать ещё один шанс, потом же напиваюсь и снова всё порчу, не сумевший выбраться из этого болота. Вода красится в красный цвет, и лишь тогда я и успокаиваюсь, тяжело дыша. Открываю шампунь и немного выливаю себе на ладошку, тут же принимаясь его распределять по голове, в которой помимо грязи, спермы и алкоголя, встречается и прочий мусор. Сколько дней я пробыл в том баре? Морщусь, вспомнив грязный пол, и смываю шампунь. Встаю в полный рост, терпя боль в правой коленке, не понимая, почему раньше её не замечал. Вымыв тело, покрытое синяками и ссадинами, вытираюсь полотенцем, следом надеваю большую белую рубашку и боксеры. Милый сладкий Фрэнки, я начинаю злиться, видя проявление твоей любви, разочарования и беспокойства, не понимая, как реагировать на это. Чувства и эмоции людей всегда были для меня чем-то непонятным и слишком яркими: я никогда не понимал, как можно чувствовать что-то возвышенное, поэтому заменяю этот недостаток наркотиками и причинённой себе болью. Ложусь рядом с ним на кровать, закуривая, и принимаюсь смотреть на белый потолок, на котором иногда пробегаются красные отблески заката. Дым вырывается из моих лёгких и создает паутину, через которую проскальзывают лучи. Кидаю бычок сигареты в пепельницу, поворачиваюсь набок и наблюдаю за тем, как он прекрасен. Прикасаюсь к нему рукой, чувствуя волну спокойствия, словно я в лодке, медленно скользящей по ленивым волнам. — Фрэнки, поцелуй меня, пожалуйста. — Почему я должен целовать такую шлюху, как ты? — не смотря на меня проговаривает, делает новую медленную затяжку. — Потому что ты меня любишь. Он нависает надо мной, выдыхая никотин в рот, задерживаю дыхание насколько это вообще возможно, и выдыхаю, чуть запрокинув голову назад. Фрэнки убирает пряди волос с лица, улыбаясь, следом закуривает и выдыхает на этот раз в сторону. — Ты можешь её потушить об меня, — закатываю рукава рубашки. — И зачем? — Потому что ты хочешь сделать мне больно. Он высовывает язык и тушит сигарету, не разрывая зрительного контакта и надавив коленкой на мой пах, я же до боли прикусываю губу, проскулив. Его лицо искажается из-за боли, что полностью сносит мне крышу. Трусь об его ногу, нервно сжав простыни, начиная тихонько стонать. Фрэнки чуть хнычет, я же кончаю, растворяясь в долгожданном легком головокружении. Резко хватаю его за руки, переворачивая и тем самым оказываясь сверху, прижимаю его руки к кровати над головой, тяжело выдохнув, и тут же впиваясь в его губы, проскальзывая языком вовнутрь. Он стонет сквозь поцелуй, пытаясь доминировать, прикусывает губу, заставив меня приоткрыть рот шире, а следом обвивает рукой вокруг шеи, надавливая и сильно прижимая к себе, заставляя задыхаться из-за нехватки воздуха и стонать, снова возбуждаясь. Милый сладкий Фрэнки, когда я напиваюсь, ты ведешь меня домой и следишь, чтобы со мной ничего не случилось. Ты знаешь, что я нуждаюсь в этом больше всего на свете, нуждаюсь в тебе, потому что я просто лишь корабль без якоря. Знаешь, в чём твоя проблема, Фрэнки? — Я тебя люблю, Джи. Я тебя уничтожу.

***

Я снова напился, вглядываясь в тёмно-зелёную стену. Отвратительный цвет. Морщусь и залпом выпиваю последний на этот вечер виски. До моего плеча снова дотрагивается чужая рука, снова монотонный голос, снова предложение переночевать. Прервите кто-нибудь этот круг, я не в состоянии, я слишком слаб и пьян. — Я выбью все твои органы, если сейчас же не встанешь, — шепчет на ухо. — Можешь начинать, — ухмыляюсь и заказываю ещё виски. — Не дерзил бы на твоём месте: Берт задолжал довольно большую сумму, а так как он мёртв этот долг переходит на тебя. — Ты, — попытка сделать полноценный вздох. — Ты можешь подождать меня на улице, а потом мы снимем деньги. Он уходит, я же выпиваю виски и, зачесав назад волосы, стремительной походкой направляюсь в сторону туалета. Сильно толкнув дверь, из-за чего она громко ударяется об ободранную и обоссанную стену, открываю маленькое окошечко и, встав на толчок, пытаюсь пролезть через него наружу. В эту же кабинку заходит парень и справляется с нужно прямо в толчок, на котором я стоял несколько секунд назад, но его, видимо, не заботят люди, использовавшие окна вместо дверей. Попав на крышу, спускаюсь по пожарке, но, зацепившись об сломанную ступеньку, рву джинсы, падая грудью на землю. Морщусь и, приподнявшись на локтях, кашляю, тем самым привлекая к себе внимание. — Какого чёрта, Уэй? Резко встаю и бегу в сторону своего дома, перепуганный до смерти тем, что за мной гонится не один человек. До слуха долетает звонкий звук пуль, ускоряюсь, сметая всех на своём пути. Впереди лес, справа местный гей-бар, слева заброшенное здание, позади люди, решившие стрясти с меня денег по неизвестной причине. Поворачиваю направо, но почему-то перестаю чувствовать землю под ногами. Открываю глаза и вижу перед собой чёртового сукиного сына. — Ты должен был сдохнуть, — скажите, что это просто галлюцинация. — Я тоже рад видеть тебя, детка. Берт хватает за ногу и тащит в сторону машины, напевая песню. Считаю до ста, но не помогает. Попрощаюсь со всеми своими мёртвыми друзьями, перед тем как их увидеть. Он заталкивает меня на заднее сиденье, усаживаясь рядом, следом достаёт наручники и пристёгивает к себе. — Навеки вечные, да? — целует в плечо и улыбается своей безумной улыбкой. — Ты должен был сдохнуть, — то и дело проговариваю эту фразу, словно в лихорадке. — Слышал, ты нашёл себе няньку, — вдыхает дорожку кокса, расположенного на иконе. — Симпатичный, не спорю. — Ты должен был сдохнуть. — Сейчас мы выйдем из машины, не привлекая к себе внимания, — перебивает, закрыв мне рот рукой. — Попробуешь что-то предпринять — считай, что ты уже труп. Мы выходим из машины, я всё ещё не чувствую реальность, думая, что это галлюциногенный сон из-за таблеток, но Берт открывает дверь нашей квартиры, не успев зайти, свободной рукой хватает за волосы и бьёт об стену. Падаю на пол, он же тащит меня в сторону батарей, наплевав на мои мольбы прекратить. Пристёгивает к ней, начиная снова напевать песню, стягивает с меня штаны. — Прости, Берт, — весь перепуганный резкими действиями, шмыгаю носом. — Забыл, как нужно извиняться у папочки, детка? — стучит по пряжке ремня. — Прости — прости — прости, — плачу, но мы оба знаем, что это его только заводит. — Жалкий. Расстёгивает пряжку ремня, впихивает в рот ещё не вставший член, положив руки себе на тазовые кости. Рыдаю, чувствуя вкус мочи и ебанного уксуса, от которого меня уже тошнит. Облизываю член, продолжая реветь. Он даёт мне пощёчину и достаёт пистолет из чехла, прикладывает его к моему виску, наклоняя голову влево. Поднимаю на него взгляд, пытаясь прочитать на его лице эмоции, но он спокоен, пугающе спокоен. Принимаюсь сосать, стараясь на обращать внимание на пистолет. — Хорошая девочка, — резко выходит и скользит пистолетом к моему рту. — Ты знаешь, что нужно сделать. Беру в рот ствол пистолета и, обвив губы вокруг, смотрю в глаза папочке, чувствуя, как он заталкивает пистолет до глотки. Сглатываю и надеюсь, что умереть с дулом пистолета у себя во рту не так уже и плохо. Царапает горло, щёки, наслаждаясь вкусом крови, чуть ли не закатывая глаза. Дуло пистолета снова касается глотки, вырывая стон. Берт откидывает пистолет в сторону и впивается в мои губы, сразу же проникнув языком. Больно прикусывает язык и разрывает поцелуй, надев на мой член ограничитель. Удивлённо приподнимаю брови, усаживаясь поудобнее. — Ну что, выебешь меня? — Нет, просто заставлю просить пощады. Входит по основание, прорычав, и тут же, найдя удобное положение, вдалбливается. Свободной рукой скольжу по его спине, прижимая ближе к себе, он отстраняется, как только я простонал, и снимает наручники. Хватает за волосы и тянет в центр комнаты, кого-то позвав. Удар ботинком в живот, следующий в рёбра. Кашляю и пытаюсь сделать вдох, привстав, но кто-то резко входит, не позволив этого сделать. — Какого чёрта, Берт? — Хочу посмотреть, как тебе хорошо с другими, — садится на пол напротив, принимаясь готовить дозу. Незнакомец обвивает мою шею ремнём и тянет к себе, начиная вдалбливаться, я же снова начинаю задыхаться, чувствуя дискомфорт в области живота. Мужчина кончает, полностью упав мне на спину, и, размахнувшись, ударяет несколько раз пряжкой ремня по спине, скулю, как жалкая псина и падают на пол, как только он выходит из меня. — Это не всё, детка, — вводит себе дозу, не переставая смотреть на меня своими усталыми потухшими глазами. Я сбился со счёту сколько мужчин использовали моё тело, заполняя его тошнотворной спермой, мочой и грязью. Пытаюсь встать, но боль в кишке не позволяет этого сделать, поэтому остаюсь в прежнем положении, не в состоянии даже понимать, что только что произошло. — У меня встал, пока я наслаждался твоими криками и просьбами прекратить. Твой голосок так прекрасен, когда ты переходишь на писк, но когда ты стал кричать, то, клянусь, это было лучше по звучанию, чем все, что приходило в голову мёртвым композиторам. Так вдохновляет. Слышу как он подошёл ко мне, не увидев никакой реакции, наступает на пальцы, пытаясь обратить на себя внимание, но, блять, ты можешь медленно содрать с меня кожу ножом в протест каннибализму, ты можешь разрубить меня на кусочки, мне будет всё равно. Я одержим болью, я одержим смертью, так что уничтожь того, кто это так сладко желает, проиграв. Проходится по позвоночнику и касается ботинком дырочки, нажимая. — Как же много в тебе спермы, сладкая. Надавливает сильнее, кусаю руку и, убедившись, что он ушёл в другой угол комнаты, всё же встаю, еле держась на ногах. Дрожа всем телом, беру в руки пистолет, направляя на него. — Я тебя любил, — срываюсь на последнем слове, заливаясь слезами. — Любил, блять. — Маленькая невинная шлюшка, как сильно ты веришь в любовь? — напевает слова так, как и в тот день. — Я тебе докажу, что твои иллюзии ошибочны, докажу, проходясь пальчиками по твоим голым костям, продолжая, блять, выбивать из тебя стоны, вместо этих ебаных слов о любви. — Заткнись, — делаю шаг в его сторону, прицеливаясь. — Заткнись, нахуй, — перехожу на крик. — Так стреляй, любовь моя, стреляй! — делает шаг навстречу, запрокинув голову чуть назад. Закрываю глаза, кричу и спуская курок. Звучит выстрел и глухой звук падающего тела. Открываю глаза, видя, как болотные обои испачканы кровью, опускаю взгляд на пол, видя лужу крови, истекающей из живота Берта. Усаживаюсь сверху и начинаю разбивать лицо пистолетом снова и снова, пока не ощущаю, что мои руки по локоть в крови, что вызывает во мне новые непонятные ощущение. Нащупываю в его кармане раскладной нож и аккуратно разрезаю шею, направив лезвие горизонтально; кровь пачкает мои руки, проскальзываю рукой вовнутрь, чувствуя возбуждение, и достаю язык наружу. Начинаю себе надрачивать, пачкая член кровью, но это возбуждает настолько, что начинает сильно кружится голова, внутри всё сжимается, а следом волна эйфории, которую я никогда раньше не испытывал, кроме тех случаев, когда принимал наркотики. Оставаясь довольным картиной, облизывая медленно каждый пальчик, наслаждаясь кровью, приоткрыв глазки до тех пор, пока до слуха долетают чужие голоса и шаги. В комнату входят несколько мужчин и тут же получаю пулю в голову. Накинув на себя чужое пальто, выхожу их дома, пристреливая каждого, кто мне встречался на пути. Вдох-выдох, давайте всех поприветствуем. Ба-бах, ба-бах! Во мне столько ненависти, что хочется стрелять в каждого прохожего, истерически смеясь. Ба-бах, ба-бах! Это развратный новый мир с искусственными эмоциями течёт у меня по венам. Ба-бах, ба-бах! Медленно проскользни рукой в штаны, ведь тебя так возбуждают мои мысли и действия. Ба-бах, ба-бах! Представь, на что я способен сделать с тобой; представь, на что я способен. Забыв про обувь, бегу в сторону своего дома, стараясь избегать хорошо освещённых местностей. Где-то недалеко от города раздаются раскаты грома, ветер сметает с земли мёртвые листья, я открываю дверь и, закрыв её, медленно скатываюсь на пол, ощутив боль, встаю и, хромая, направляюсь в ванную, заперевшись. Снимаю пальто и рубашку, подходя к зеркалу. Передо мной бледное худощавое тело, испачканное кровью, грязью и спермой, покрытое синяками и порезами. Скулы выделяются сильнее прежнего, на нижней губе засохшая кровь, в некоторых местах вырван клок волос, дотрагиваюсь рукой до ключицы. Включаю душ, пытаюсь смыть всю грязь со своего тела, не обращая внимание на то, как плач стремительно переходит в истерику. Судорожно смываю кровь с рук и падаю на колени, зарыдав. Бью костяшками по плитке до тех пор, пока не успокаиваюсь, пока не начинаю ощущать боль, пока не начинаю ощущать наконец реальность. Заворачиваюсь в полотенце и, выкинув рубашку, направляюсь в комнату Фрэнка. Осторожно открываю дверь, убедившись, что он спит, тихонько сажусь на кресло, стоящее точно напротив его лица, так что я могу рассмотреть все, что хочу. Он тихонько улыбается и сильнее закутывается в одеяло. Милый сладкий Фрэнки, не страшно ли тебе спать, находясь в одной комнате с убийцей? Милый сладкий Фрэнки, не страшно ли тебе спать, находясь в одной комнате с психом? Милый сладкий Фрэнки, не страшно ли тебе спать, пока в мире живы подобные мне?

***

Ровно посередине моего тела, где-то в районе живота, разрастается чёрная дыра, создающая огромное количество энергии, которую я не в состоянии куда-то деть. Питаюсь ею и становлюсь ярче солнца, готовый в любой момент уничтожить вселенную. Вокруг меня красно-фиолетовый смертельный дым: не подходи ко мне слишком близко. Сквозь меня проходит луч, пронзая тело, я же не в состоянии направить его в правильное место, причиняя вред. Настенные часы звучат ровно в такт, пульс опережает установленный ритм на полдоли. Вскакиваю с кровати и, не снимая кигуруми, направляюсь в место, в котором я не бывал с прошлой весны. Запах краски и дорогого шампуня заставляет улыбнуться. Усаживаюсь на свободное кресло, наплевав на очередь, но никто даже не возразил мне. Хочешь, чтобы люди с тобой не связывались, так создай образ того, с кем они никогда не заговорят, не желая испачкаться. — Я думал, ты умер, — позади встаёт знакомый, положив руки мне на плечи. — Что хочешь на этот раз? — Красный. — Довольно ярко для тебя. Может быть, попробуешь тёмно-фиолетовый? — Красный. Несколько часов, несколько его историй о жизни, которые я забуду уже на завтрашнее утро, и его работа сделана. Поворачивает кресло, открываю глаза и улыбаюсь, довольный результатом: красные пряди волос так прекрасно сочетаются с моей серовато-бледной кожей и потухшими зелёными огоньками. Перевожу деньги на счёт парикмахерской и, закурив, направляюсь домой, избегая главных улиц, заполненных людьми. С облегчением выдыхаю, когда входная дверь закрывается — никакой погони, никаких приятелей Берта, только паранойя и слегка испорченная психика. У кого сейчас нет проблем с этим? Может быть, у тебя? Думаешь, здоров? Прячу заряженный пистолет под подушку, несколько ножей кладу под матрас, окна закрываю тёмными шторами и включаю сигнализацию, на случай, если что-то пойдёт не так. Достаю свой чемодан и складываю в него всё необходимое. — Таблетки, — около рта ладонь руки с несколькими разноцветными таблетками, слизываю их и глотаю. — Куда ты собрался? — несколько лёгких стуков в дверь. — Кого-то ждёшь? Преграждаю ему путь, когда он направляется в сторону двери, сказав, что сам открою. Поправив волосы, открываю дверь, видя перед собой офицера. Он показывает значок, улыбаясь своими прогнившими зубами. — Могу ли я пройти для того, чтобы вам задать несколько вопросов? — Нет, мне удобнее здесь. Что-то случилось? — Да, несколько дней назад были убиты несколько человек, в числе которых и ваш старый приятель. Не скажите где были во вторник примерно в два ночи? — Я был в баре, потом ушёл домой, поняв, что выпил достаточно. — Кто-нибудь может это подтвердить? На камере видеонаблюдения чётко видно, что к вам подходил один из убитых, после чего ни его, ни вас никто не видел. — Да, я могу подтвердить, — Фрэнк протягивает руку офицеру для рукопожатия. — Он вернулся домой примерно в одиннадцать, принял ванную и уснул в моей комнате. Что-то случилось? — Убийство. Массовое убийство, один труп очень сильно изуродован, так что его пришлось опознавать по татуировкам. — Ужас какой-то, — глубоко вздыхает. — Может мы можем чем-нибудь помочь? Хотите зайти? — Да, мне нужно задать ещё несколько вопросов. — Я против, — облокачиваюсь о стену, выставив вперёд ногу. — Не обращайте на него внимание: его недавно выписали из больницы, поэтому он и раздражителен. Прошу, проходите. Блять, Фрэнки, ты что творишь. Ещё несколько движений, ещё несколько слов и он поймёт, что это сделал я. Потираю ладони, пытаясь дышать ровно, и следую за ними на кухню. Фрэнки наливает всем чай, мило беседуя о бытовых вещах с мужчиной, я же сижу и смотрю в одну точку, вспоминая детали того ужасного дня. Мои руки в крови, пистолет в крови, мир в крови и он тонет, он тонет, постройте ноев ковчег! Тёмный экран, яркая вспышка и вот нож аккуратно перерезает горло, рукой проникаю вовнутрь и вытаскиваю язык. — Джи, сладкий, твой чай остынет. — Вижу у вас чемодан собран, — кидает взгляд на мою комнату, дверь в которую я забыл закрыть. — Куда-то собираетесь? — Да, что-то вроде романтического путешествия. Я, надеюсь, вы не презираете… таких, — мягко улыбается, ожидая реакцию мужчины. — Нет-нет, всё хорошо. Могу ли я осмотреть ту комнату? — Конечно, нет, — резко встреваю в разговор, дрожащими руками потирая подбородок. — Он не любит, когда посторонние входят в его комнату. Пошлите, я пройдусь с вами. Сейчас он найдёт пистолет, увидев на нём следы крови. Кидаю взгляд на ножи, думая, что если я подойду к нему со спины, то, прижав к себе, легко смогу перерезать сонную артерию. Звук открывающихся шкафов, беру в руки нож и медленно направляюсь в свою комнату, подходя к мужчине. Он резко разворачивается, однако Френки дотрагивается рукой до его плеча, разворачивая в сторону окна, свободной рукой вырывает из моей руки нож. — Как видите, ничего подозрительного, — улыбается, следя за эмоциями мужчины. — Вы можете оставить свой номер на случай, если мы что-то узнаем, — хлопает его по плечу, следом жестом показывает на входную дверь. — А сейчас прошу меня извинить — нужно собираться на работу. Он направляет меня в сторону кровати, приобняв за талию, следом уводит офицера, громко выдохнув, когда входная дверь закрылась. Он садится позади меня, не рискую прервать тишину. Я слышу его беспокойное дыхание, слышу, как он хрустит пальцами, слышу, как он облизывает губы, перед тем, как начать. — Ты мог бы мне сказать об этом. — Не мог. Корабль тонет в пучине холодных вод, соприкасаясь с бездной, унося с собой миллион жизней, прерывая плач сирен на громкую тишину, заставляющую почувствовать ту боль, которую ты никогда не ощущал. Она пробирается в самое сердце и замедляет ритм, вызывая удушье. Является ли корабль убийцей, когда он всего лишь объект, подвергающийся природным свирепым воздействиям? Является ли корабль убийцей, когда им управлял не капитан, а шторм? — Расскажи мне свою правду. — Что есть правда, милый Фрэнки? Только то, что вытекает из логических манипуляций, последовательность, основанная на реальности, а реальности не существует. — Реальность существует до тех пор, пока ты её чувствуешь. Логично предположить, что ты совсем потерял ощущение себя в пространстве. Завтра идём к врачу, а чемодан ты разберёшь, понятно? — Я хочу посмотреть на звёзды. Вскакиваю с кровати и, накинув на себя тёмно-синее пальто, надев старые кеды, выбегаю из дома, чувствуя наконец прикосновения прохладного осеннего ветра на своём запотевшем теле. Засунув руки в карман, направляюсь на ближайшую заброшку, игнорировав всё, что говорил Фрэнки, который странным образом оказался рядом со мной. Видимо, я этого не заметил, отдавшись мыслям. Забравшись на крышу, подхожу к краю, пошатываясь в разные стороны, впитывая в себе все звуки, которые только могут до меня дойти. Я парализован завистью ночи: такая спокойная, такая таинственная, такая опасная. Именно ночью шизофреники сильнее слышат голоса, закрывая шкафы на ключ, проверяя под кроватью, включая ночники, делая всё, что их спасло бы от галлюцинаций, но они не понимают — всё это у них в голове. Именно ночью школьники опустошают баночки из-под успокоительного, больше не справляясь. Именно ночью социопаты находятся на крыше, анализируя всё, что касается их восприятия, пока позади стоит пассивный социопат, зависавший от объекта своей влюбленности. Он будет делать всё, чтобы продолжать питаться его мыслями, его болью, его муками. Это приносит необъяснимое удовольствие. Возьми салфетку и вытри рот. Огни настолько яркие, что приходится щуриться. Расхаживаю по краю крыши, напевая песню, всматриваясь на звёзды: белые и бледно-голубые, достаточно горячие, чтобы расплавить моё бессмысленное тело — помоги мне высвободиться из этой оболочки. Человеческое тело состоит из звёздной пыли, по его венам течёт смысл жизни, а электрические разряды в мозгу заставляют искать этот смысл вне себя. И ничего, что я мог когда-либо написать, не поможет вам понять эту жизнь. Купи этот последний сэндвич; побывай в психушке, убедись, что ты совершенно здоров и перестань пить плацебо; предложи тому парню свою руку, помогая подняться с холодной земли; убедись, что все твои действия бессмысленны, но в то же время имеют смысл, убедись и разорви пелену иллюзий, выколив глаза. — Знаешь, что самое паршивое в жизни? — обращаюсь к парню, закуривая. — Что же? — То, что черт возьми, на некоторые вопросы нет ответов, — мертвый пепел с сигареты падает на бетон. — В школе нас приучают, что на все задачи, вопросы есть ответы, а жизни нас никто не учит, потому что никто не умеет жить, — вдыхаю вместе с табачным дымом и свою смерть. — Ты, определенно, сегодня перебрал с алкоголем, — ставит пустую бутылку на пол, подходит ко мне и обнимает со спины. — Я перебрала с надеждой. Назови мне хотя бы одну причину не умереть сегодня ночью. Назовешь, я пойду спать. — Звезды. — даже не обдумывая ответ, прошептал.- они мертвы, одиноки, но так ярко сияют. Снежинки, что так холодны и прекрасны до первых лучей солнца. Ты — молод и уже мертв, но до сих пор прекрасен. Я буду вечно тобой восхищаться, моя звезда. — Вечно? Хочешь сказать, что никогда не уйдешь от меня? Все уходят. — сжимаю его руку своей — И ты уйдешь, милый Фрэнки, только я навсегда останусь с тобой, как с остальными ушедшими. — Или тобой убитыми? Можно было просто заложить его копам, нанять киллер, но не убивать же своими руками. — Так получилось, — тихонько смеюсь. — Человек умер, а он смеётся. — Есть люди, чьи смерти не являются важными. Был человек, вот его нет, а ход истории никак не поменялся. Ты можешь скинуть меня с крыши, и это никак не повлияет на общую историю, но отразиться уже на твоей.