О сакуре и восходящем солнце

Гаснет приглушенный свет ночных фонариков. Поместье Хьюга окутывает невесомый утренний туман. Изао стоит в дальнем его сердце, на ровном каменном берегу маленького рукотворного пруда. Зеркальная гладь воды внушает чувство холодного достоинства и равновесия. Живая и дарящая жизнь глубина кажется по-мертвому чистой. Потусторонней. Идеальной. В ней застыло не тронутое солнцем хмурое небо. — Изао. Он оборачивается на голос Ханаби. Жена, босая и простоволосая, в распоясанной юкате, вышла на галерею энгава. Он знает, что должен бы испытать нежность, но ощущает лишь раздражение и негромко одергивает: — Приведи себя в порядок, Ханаби. Девушка — девчонка — закатывает глаза, бурчит что-то невразумительное и убегает в дом. Ханаби так и не принесла ему детей и, верно, компенсирует это собственным ребяческим поведением. Она красива: высокая, тонкая и статная; шелковистые каштановые волосы рассыпаются по молочно-белым плечам и ниспадают до самых колен. В ее островатых чертах кроется своя плавность. Она сильная душой и телом, и Изао знает, что должен бы влюбиться. Он ее терпит. Как терпит свое униженное положение. Высокопоставленный боец могучего клана, принадлежащий к главной ветви, но все еще без настоящего права на власть. Если бы годы назад ему позволили жениться на Хинате… Но старик Хиаши уперся и не подпустил к хрупкой, разбитой несбывшейся любовью дочери. Отдал младшую, и теперь Ханаби чувствует себя связанной и второсортной, и сам Изао не живет, а мирится с жизнью. Хината же взвалила на свои плечи слишком много. Опереться ей не на кого. Жаль. Наверное, он до сих пор ее любит. Вянущее осеннее время доползает до часа кролика. У его дома привычно собираются сонные и хмурые, как небо, дети. Следуя давно заведенному порядку, они кланяются и усаживаются на каменную площадку, готовясь отдаться медитации. Пятнадцатилетний Асахи из младшей семьи почтительно подносит гладкую деревянную трость киосаку. — Назо, — зовет он. Девочка осторожно поднимает взгляд. — Да, Изао-сама. — Озвучь пятую заповедь Отшельника. — «Быть в точке покоя значит быть полностью пробужденным», Изао-сама. Он кивает и наконец поворачивается. — Разум похож на поверхность пруда. Когда дует ветер, на поверхности возникает рябь и отражение теряет ясность. Нельзя сражаться с горячей головой. Только в состоянии покоя можно добиться победы. Ему больно за хрупкую философию, которой суждено сгинуть в бурлящем котле новой эпохи. Такую же неуместную, как это тихое старое поместье посреди кричащих вывесками улиц. Они напряжены и неподвижны. Им никто не приказывал, но дети главной семьи сидят обособленно. Дети побочной ветви всегда располагаются за их спинами — не прячутся и не смеют выделяться. Назо дышит слишком часто: девятнадцать вдохов в минуту, никуда не годится, — и Изао опускает киосаку на ее плечо. Малышка вздрагивает от неожиданности и выравнивает дыхание. Светлой макушки Боруто все еще не видно, и он ловит себя на том, что скучает. Мальчику сложно дается медитация: на десятой минуте он уже нервно елозит и дышит, как стадо раненных половозрелых гиппопотамов. Вопреки всему в нем теплится вдохновленная и непокорная жизнь, и Изао очень нравится давить ее и загонять в рамки. Он слышит за спиной тихий шаг и не оборачивается, потому что чувствует Хинату. Глава клана тоже опускается на колени и складывает тоненькие пальцы в круг — символ бесконечности. Глаз Хината не закрывает. Изао скользит взглядом по мягким, чуть приоткрытым губам и нежному изящному телу, укрытому грубой черной тканью тренировочной одежды. — Хината-сама. Она должна быть его женой, а не госпожой. — Мне тоже это нужно, Изао-кун. Она не должна обращаться к нему, как к какому-то мальчишке. — Не сомневаюсь. Налетает ветерок, и отражение неба разбивается рябью осколков.

* * *

— Так, этих проверили, — Сарада деловито защелкивает блокнот и прячет ручку за ухо. — Остался еще один параллельный класс и Сумире. Мицуки ровно улыбается и отпускает одноклассника. Ренга падает на коленки и судорожно выхлебывает воздух. Они почти всех опросили, но результатов не получили. В принципе, Мицуки не слишком расстроен. Сам процесс дознания ему куда более интересен, чем благополучное или неблагополучное его завершение. Сарада в глубине души точно такая же. — Свободны, — объявляет она, и парни гурьбой валят из школьного подвала. Ренга торопливо ползет следом за товарищами. — Так, Мицуки. Параллельный класс надо допросить сегодня, пока Шина не выписался из больницы. А то опять будет мешаться и что-то вопить о человечности. — А Сумире? — невзначай спрашивает Мицуки. На защиту старосты Шиначику полезет в первую очередь. Мицуки не против и даже немного восхищен таким отношением к людям, но оно слегка мешает расследованию. — К Сумире мы сходим домой после уроков. Оба непривычно возбуждены. Только вырвавшись на свежую улицу, они осознали, как душно и тухло было в убежище, где их прятали от мира родители. — Боруто будем допрашивать? — уточняет Мицуки. Сарада насмешливо фыркает. — Я уже сомневаюсь, что он способен на что-то глобальное. — По-моему, его последнее деяние было глобальным, — справедливости ради Мицуки решает встать на защиту бывшего одноклассника. Они взяли пробу с разлитого по академии масла, пробовали разными способами перегонять чакру, но характеристики субстанции никак не способствовали передаче. И все же… поступок, несомненно, был глобальным. Немного жаль, что Боруто исключили: он был неплохим объектом для наблюдения. Сарада еще раз фыркает, и они поднимаются в класс. Случайных однокашников буквально отшвыривает с их пути. — У них интересные лица, — отмечает Мицуки. — Почему они так странно себя ведут? — Мы их пытали, — напоминает Сарада. — Люди очень бурно реагируют на такие вещи, не находишь? — Ага. Запиши себе куда-нибудь и зачитывай перед сном, чтоб не забыть.

* * *

Сарада напряженно следит за Шино-сенсеем, взглядом пытаясь заставить его отменить урок. В другое время она бы с удовольствием впитывала лекцию по истории шиноби: история интересна тем, как ее преподносят маленьким детям. Сама Сарада училась в библиотеке Орочимару, и древние свитки, да и скользкие намеки самого Саннина давали куда больше наивных приторных учебников. Шино-сенсей упорно игнорирует технику убийственного взора из-под очков. Вероятно, его надежно защищает металлическая пластина. Мицуки предположил, что сенсей в принципе не видит и получает всю информацию о пространстве от жуков. — Сарада, не плохо ли ты себя чувствуешь? — учитель вдруг прерывает лекцию и смотрит прямо на нее. Для человека, которому о мире сообщают жуки, он довольно внимателен. — Плохо, — тут же хватается за возможность Сарада. — У меня… живот болит. — Тогда ступай в больничное крыло. — Да, сенсей, — Сарада встает из-за парты, собирает приторные учебники и со скоростью искренне имитирующего болезнь человека спускается к двери. — Сенсей, — раздается доброжелательный голос Мицуки. — В чем дело? — с едва слышным вздохом отзывается Шино-сенсей. — Тебе тоже плохо? — Нет, мне очень хорошо, — охотно отвечает мальчик, блаженно улыбаясь. — Ты… тоже ступай. Коридоры Академии приятно пусты. Сделав из вежливости несколько неторопливых шагов, они оба срываются на бег.