О сакуре и восходящем солнце

В предрассветных сумерках горит свечка. Сумире сидит на кровати, обнимая коленки, и не может оторваться от крошечного трепещущего пламени. В окно бьется ветер, и кажется, что огонек пляшет в такт его заунывной мелодии. Нервный ненасытный голод Нуэ мешает спать ночами, но сон наконец-то давит на плечи. Веки закрываются… …мир тонет в разбавленной рыжеватым светом темноте. Источника света не видно. Гудит голова, внутри воет монстр. Привычная обстановка спальни сменилась каким-то подвалом, это чувствуется по сырым запахам и промозглости. От страха и влажного земельного холода по телу пробегают мурашки. Руки заведены за спину и перевязаны леской. Ее схватили. Анбу Седьмого? Сумире невольно вздрагивает, когда упирается взглядом в пустые глаза склонившегося над ней человека. Статный, молодой еще мужчина с длинными темными волосами, явно из рода Хьюга. За ним, прислонившись к стене, стоит худой невысокий старик и глядит сквозь нее. В его белесых глазах пляшут блики приглушенного света. — Дочь Шигараки? — то ли спрашивает, то ли утверждает мужчина. При упоминании отцовской фамилии сердце стучит быстрее. Сумире закусывает щеку изнутри. Боль отрезвляет. — Что вы хотите? Виски человека напротив вздуваются, выталкивая на пустую поверхность радужки легендарный бьякуган. — Вопросы задаешь не ты, — жестко отвечает он. — Успокойся, Изао, — хмуро бросает старик. — Тебя не собираются убивать, дочь Шигараки. Если будешь вести себя смирно, то и боли никто не причинит. — С какой стати мне вести себя смирно? Сумире давно ощущает, что Нуэ дозревает до своего пика. Бездонная чаша пузырится украденной энергией. Еще чуть-чуть… — У тебя нет выбора, — сообщает Изао. Сумире усмехается. Это у нее-то нет выбора? Чувствительность Нуэ настолько усилилась, что зверь легко может поработить ее захватчиков. Отыскать темные потаенные уголочки, наполненные страхом и ненавистью — она с детства знает, что у всех такие есть — впустить свою собственную чакру и отравить каналы и разум. — Это у вас нет выбора, — выплевывает она. Как хорошо наконец перестать играть роль идеальной послушной девочки. Изао коротко складывает печать, и в голове словно взрывается искра. Извилины трещат и дымятся, и все существо рушится в потоках нетерпимой тошнотворной боли. Сумире вопит и корчится на полу, жмется лбом к прохладному камню, но он кажется кипящим; глаза чуть не вытекают из орбит. Пытка прекращается так же внезапно, как началась. Сумире тяжело переводит дух, чувствуя, как по щекам стекают слезы, и по запястьям и ладоням тоже течет что-то мокрое — она даже не заметила, как тонкая леска порвала кожу и намертво вгрызлась в кость. — Что… это… — выдавливает она из себя. — Печать подчинения, — поясняет старик. — Я же сказал, что тебе не причинят боли, если не будешь доставлять проблем. Слушай внимательнее, что говорят взрослые… Сумире сглатывает. — …и не пытайся напустить своего зверя на кого-либо здесь. Величие Хьюга строится не только на бьякугане. Природа одарила наш клан тончайшим контролем, который только оттачивается с тренировками. Никто из Хьюга не позволит вмешать чужеродную чакру в свою систему циркуляции. Эхо его слов теряется в живых еще отголосках боли. Она впервые ощущает себя по-настоящему беспомощной, потому что у нее украли главный козырь. Печать подчинения… Вне кланов ее использовать запрещено, но кто станет о ней беспокоиться? Сумире очень старалась слиться с толпой, чтобы не привлекать внимание власти, и теперь незаметность играет против нее. Что же теперь будет? Вряд ли ее сдадут Седьмому. Давно бы сдали, если бы собирались. «Тебя не собираются убивать, дочь Шигараки. Если будешь вести себя смирно, то и боли никто не причинит…» Эти люди оставили ее себе. Чтобы использовать Нуэ в своих целях.

* * *

Шиначику встает с рассветом и ежится, несмотря на жаркий свитер. Палату пробирает утренняя прохлада: близится осень. Наконец-то он выйдет отсюда; торчать в больнице в качестве пациента ему не улыбается — только если ирьёнином. Бедовый сосед морщится во сне и сталкивает коленом покрывало. Его футболка задирается чуть не до шеи, по покрытому заживающими ожогами животу пробегают мурашки. Шина подходит к кровати брата, прислушивается к хриплому болезненному дыханию и, поправив одеяло, ворчит: — Боруто… Только такой придурок, как ты, может сгореть и простудиться одновременно. — А! — коротко вскрикивает придурок, резко открывая глаза и соскакивая с кровати. Боруто, путаясь в комиксах и одеяле, торопливо пытается найти равновесие и встать в боевую стойку, но поскальзывается и плюхается на пол. — Ты что творишь?! Шина хлопает себя по лбу. — Это ты что творишь, идиот?! — Не приближайся к людям во сне! Вот это заявление. — Это почему? — Да мало ли кто ты и какие у тебя намерения… — оправдывается Боруто. Шина цыкает. — Ты что, параноик? — Сам ты параноик. Шина в очередной раз вспоминает, почему у него при виде брата чешутся кулаки. И чего он всегда такой невыносимый? Впрочем, он должен быть терпеливым, мало ли какие пациенты в будущем попадутся. А Боруто — отличный шанс укрепить самоконтроль. Ну же, тренировки и сила юности, как говорит дядя Гай. — Я просто хотел поправить одеяло, — примирительно заявляет Шина, протягивая ладонь. Боруто, моргнув, хватается за поданную руку и тут же ее отпускает, поднявшись. — Или украсть мои комиксы, — с подозрительным прищуром выдает братец. Самоконтроль. — Да расслабься, сдались мне твои комиксы, — мягко отвечает он, наблюдая за тем, как Боруто в обнимку со стопкой журналов вворачивается в гнездо из покрывал, подушки и простыней. — Хотя… — на самом деле, Шине хочется знать, что там стряслось с бурундуком, захватившем Третье Кольцо Вселенной. — Если дашь почитать, я подарю приставку. Из-под одеяла выглядывает напряженное лицо. Весь вид Боруто выдает мучительную борьбу. — Х… х-м… Нет. Все равно отберут. Не сдалась мне твоя приставка. — А комиксы не отберут? — приподнимает бровь Шина. — Спрячу в «Тысячи Проповедях Отшельника Шести Путей», — находится Боруто. — Как обычно. — Ты читаешь «Проповеди Отшельника»? Реально? Боруто закатывает глаза. — Почти каждый вечер. — Мазохист, — фыркает Шина. «Проповеди» написаны туманно, занудно и скучно, словно Рикудо Сеннин писал их под редакцией Шино-сенсея. — Как будто я прямо горю от желания, — бурчит Боруто. — У нас это обязаловка. — Серьезно? — Серьезно. Зачитываем их на клановых собраниях, их, и еще много подобного дерьма. Шина беззлобно смеется, опускаясь на краешек его постели. — И ты держишь там комиксы? Читаешь их во время этих ваших собраний? — Точно.