О сакуре и восходящем солнце

Боруто сидит на берегу, рассеянно разбалтывая ногами прохладную воду, и тонет в тумане обрывочных воспоминаний. Он почти никогда не помнит наказаний. В памяти вечно остается какая-то шелуха, яркие бестолковые мгновения. Как теперь. Свист этой дурацкой болючей палки и не злые вроде бы, но тоже болючие слова. От них внутри что-то рушится. Изао дает ему две минуты, и он что есть мочи бежит на кухню, чтоб смочить пересохшее горло. Ноги путаются. Стакан трясется в руках так, что даже отпить невозможно. Он рычит и, плача, с ненавистью швыряет его об стену. Грохот и брызги стекла, и все еще сухое горло. Возвращение второпях — к Изао и ребятам. Стойки мягкого кулака и уколы чужой чакры, рвущие сквозь кожу внутрянку. — Я запрещал тебе так делать, — буднично выговаривает Изао. Он сидит рядом в полном спокойствии. — Иначе сам будешь чистить пруд. Боруто подтягивает на берег мокрые стопы и вяло бубнит в ответ: — Привычка. Слезы обветриваются, только щеки немного зудят. Плюс наказаний в чувстве, что самое страшное позади, и даже рядом с Изао он перестает ощущать морозящую скованность. От ссадин и раскрытых ожогов тянет противной резью, но не такая уж она теперь и несносная. Боруто неподвижен изнутри и снаружи: где-то там в облегчении ему удалось нащупать точку спокойствия.

* * *

Сын Хинаты застывает в подобии транса. Изао наконец-то не чувствует в нем мятежа. Наконец-то упертый малец не в силах обрасти иглами, оттолкнуть, защитить свое жалкое достоинство, в очередной раз выплюнув грубость и изобразив обособленность. Эта трескучая электрическая энергия — проклятое наследие Хокаге — слава богу, в нем имела предел. — Боруто, — зовет Изао. — Ты не злишься? Мальчишка поднимает на него взгляд. Не гневный и, нет, не зашуганный, а скорее уж обреченный. Стынь тягучей печали задевает что-то в Изао. Все-таки этот шкет — не худший материал, если глубоко в нем порыться. — Не… — он мягко мотает головой, — я ж ведь… вроде как сам виноват, ттэбаса. Клан опозорил. Время наконец-то пришло. Сын Хинаты — ключевой элемент плана, и Изао должен его доточить, до конца обработать. Сейчас. — Мы подошли к корню проблемы, — Изао говорит методично, уверенно и прохладно, без ненависти. — Давай разберем, в чем заключается твоя вина. — Я… — Боруто странно заворожен таким его тоном. — Ты ведешь себя дерзко в попытках привлечь внимание. Тянешься к тому, кто никогда не даст тебе место рядом с собой. Отталкиваешь тех, кто ценит тебя. Ты потерян в собственной лжи, разбалансирован, одинок и сам себе неприятен, — в голос намеренно вклинивается жесткость: — У тебя есть только добрая мать, которой ты своим эгоизмом доставляешь одни неприятности. Боруто осоловело пялится перед собой, сжимая дрожащие кулаки на коленях. Слова попали в самую середину мишени. Он очень любит Хинату — вероятно, острей и пронзительней, чем сам Изао. — И тем не менее… Именно теперь, когда он послушно ожидает одной только критики. — …ответственность не лежит исключительно на тебе, Боруто. Изао кладет ладонь ему на плечо. — А? Дядь… — Твой отец тебя предал. Он виноват не меньше, потому что лишил тебя опоры. Это он тебя разбалансировал. У Боруто дрожит нижняя губа. Он хмурится и трясет головой, то ли выгораживая Хокаге, то ли отрицая нужду в отцовской поддержке. Изао его крепко удерживает рядом с собой. — Но ты не отверженный, Боруто. Хьюга всегда готовы подпустить тебя ближе. В отличие от Хокаге, кровь для нас — все. Нужно только следовать правилам. — Правилам… О чем вы? В каком смысле… «подпустить ближе»? Аккуратно зароненное семя несет плоды. Он уже хочет. — Тебе не обязательно идти против. Чувствовать себя здесь чужим, — Изао и Бьякуган не нужен: и так видно, что парень готов. Поза открытая, в распахнутых голубых глазах читается притихшая надежда. Защитная корка разодрана: доковырялись до дна. — Довольно рвать себя на части ради того, чтобы кому-то показаться значимым и свободным. Тебе не это нужно. Ты нуждаешься в том, чтобы тебя по-настоящему приняли. Боруто глотает слюну. — Но разве ж я… гожусь вам? Такой вот, — он отворачивается и разглядывает свои покрасневшие ладони. Где-то, в какой-то точке они передавили его, слишком сильно задели. Изао почти жалко. — Разумеется. Ты очень талантливый ниндзя. Все, что требуется, — отказаться от мнимой гордыни. Ты нужен здесь, Боруто. Он нужен им куда больше, чем может себе представить. — Что, что надо сделать? Изао пробирающе серьезно рассматривает обнадежившегося ребенка. Насколько же он наивный. — Начнем с очевидного. Ты понимаешь, почему другие дети из главной и побочной ветвей тебя сторонятся? Боруто инстинктивно чешет пальцами лоб. Конечно же, понимает. — Несправедливые привилегии, — кивает Изао. — Ты занимаешь высокое место, не являясь чистым по крови. Это вызывает обиду у тех, кто получил печать подчинения по факту рождения. Это вызывает ропот в главной ветви. И это создает трудности твоей матери, вынужденной тебя покрывать. — Маманя меня покрывает? — Разумеется. Ты считаешься особенным, с учетом того, кто твои родители. Подумай, готов ли ты дальше возлагать на мать эту ношу. Боруто машет ладонями, как будто отпихивает что-то невидимое, и путано убеждает: — Да не… нет же! Я никакой не мажор, ттэбаса! Это все не так важно… Если это так нужно, мамане и всем, то я, конечно… Я не хочу быть помехой. — Молодец. Ты вырастешь достойным человеком… Боруто развешивает уши, потому что столько похвалы за раз он еще не слыхал. — …я помогу. Изао с достоинством встает и протягивает ему руку; помогает подняться, когда ошарашенный пацан опирается на ладонь. Боруто по земле ступает нетвердо и тяжело дышит. Его приходится вести медленно — вдоль пруда, мимо левого крыла дома — но Изао готов пожертвовать лишними минутами, чтоб демонстрацией заботы прочнее закрепить связь. Не покромсать пока хрупкость обретенной гармонии. Западное додзе прошито нежным утренним светом, льющимся меж деревянных столбов. Здесь холодно и покойно, от старых досок и влажных шкур матов-татами веет затхлостью. Изао сдвигает ширмы, чтобы не отвлекаться на передвижения проснувшихся слуг. — Сюда. Из ниши в стене он берет кисть и сосуд с тушью, взглядом мазнув по иероглифам в свитке — «одеяние сердца». Что есть «уважение» и «искренняя покорность». Боруто садится на колени. Изао, опустившись напротив, командует: — Поклонись. У Боруто вырывается нервный смешок. — Это традиция, — чуть благосклоннее добавляет Изао. Легкие желтые лохмы шелестяще рассыпаются перед ним по татами. У традиции есть истоки. Ритуал нанесения печати испытан веками, как правила выдержки священных саке. Каждое движение — важный символ, шаг для проверки связи между господином и его воином. Тушь падает с кисти темными маслянистыми каплями. Боруто приподнимает челку, и на его лоб ложится тонкая линия. Этот момент — тоже священный, потому что печать действует на базе неуловимой духовной энергии. Без ментальной настройки невозможно настоящее послушание. Покорен лишь тот, кто хочет покориться. И потому печать подчинения лучше наносить сызмала, а не мятежным подросткам и не оформившимся взрослым мужчинам и женщинам. — Не бойся. Тончайшая работа: разжечь в сознании нужные образы, запечатлеть их навеки кистью во лбу — по контуру перевернутого солнца, обращающему духовную энергию в физически ощутимый жар. — Дяд… Нет, Изао-са… Напутать с регулировкой — сознание жертвы встанет дыбом. Ошибиться в первичном образе, от которого оттолкнется весь алгоритм, — и нити контракта заплетутся не так. — Не нужно. Ты можешь звать меня «отоо-сан». Ключ к душе брошенного мальчика. В момент ритуала Боруто должен быть предан ему, быть открытым ему и думать только о нем, иначе контроль над печатью смогут перехватить другие из главной ветви. Хината. — Ой… — тянет Боруто, пряча глаза. Его щеки поджигает румянцем. — Хорошо. О… — ему это слово заплетается на языке, он сквозь неловкость посмеивается и тихо произносит: — Отец. — Сейчас может быть неприятно. Возьми меня за руку. Изао сам накрывает ладонью его дернувшийся кулак. Он ставил много печатей и знает, что будет дальше. — Потерпи. Сосредоточься на том, что только что произнес. На этом слове. Свободной рукой он касается свежей фуин и разливает чакру по лучам чернильного контура. Боруто сквозь зубы кряхтит и потеет: его подсознание пульсирует, пытаясь не пропустить, но он терпит. — Думай о том, что все скоро закончится, — советует Изао. — Скоро ты перестанешь быть лишним. Боруто закатывает глаза и расслабленно обмякает. Чакра гаснет в ломаных линиях печати. — Я здесь, — напоследок напоминает о себе Изао.

* * *

Хината делает последний глоток и аккуратно ставит чашу на полированный деревянный поднос. Сквозь тонкую рисовую бумагу седзи сочатся лучи просыпающегося солнца. Напротив, поджав под себя ноги, сидит отец. Они разговаривают часы и не могут прийти к согласию. Чайная церемония по сути своей указывает ей ее место: она обязана блюсти гармонию в семье, проявлять почтительность к старшим, оставаться спокойной и внутренне чистой. — На чьей ты стороне, Хината? Он прямой и несгибаемый, он сам для себя все решил. Хотя и ему потребовались годы. — Я рождена наследницей и должна печься об интересах клана, — отвечает Хината заученной с детства фразой. — Но мне не кажется, что радикальные решения помогут Хьюга. Мы должны развиваться вместе с деревней… — Коноха — давно не деревня, — строго обрывает отец. — Скрытый Лист превратился в один из… городов и идет неверным путем. Седьмой Хокаге делает все для того, чтобы искусство ниндзя кануло в небытье. И чтобы от нашего клана ничего не осталось. Мы — кость поперек его горла. Хината опускает глаза. Ей хочется многое сказать, но она молчит, потому что не умеет вдохновлять так, как Наруто-кун. — Ты на распутье, — отец растолковывает молчанье по-своему. — Потому что все еще влюблена. Задумайся, готова ли ты нести ответственность. Хината жалеет, что больше не может спрятать потерянность в напряжении пальцев: сжимать больше нечего, чаша отставлена. Остается лишь держать напряженье в себе и слушать отца. — Ответственность — привилегия уверенных в своей правоте. Ты выберешь путь и только тогда сможешь по-настоящему повести клан. Хината мечтала оправдать его надежды. Но у нее не выходит, потому что надежд ей на плечи возложено слишком много. Она должна защитить клан от деревни, а деревню — от клана. Защитить мечту Хокаге и защитить их общего сына. — Это моя вина, — признает вдруг отец. — Твоя любовь к Узумаки Наруто… Я попрекал тебя слабостью и позволял попрекать — в то время, как он упрямо показывал каждому, насколько силен может быть слабак. Из-за меня ты стоишь на распутье. Тепло в душе пережимает ей горло, дышать не дает. Может, сложись ее жизнь по-другому… Подари отец, брат, другие в клане снисхождение и принятие, она бы не уцепилась так за яркую размашистую улыбку Наруто-куна. Не разрывалась бы сейчас между возлюбленным и семьей, не прятала бы в ящик с бельем ненужные шарфы, не тряслась бы за благополучие Боруто… И не увидела б никогда, каким счастьем могут гореть голубые глаза. Не узнала бы, что у ее сына тоже бывает яркая и размашистая улыбка. — Я ни о чем не жалею. И все еще думаю, что протянуть руку деревне не поздно, отец. Не только потому, что она влюблена. Наруто-кун значил собой куда больше, чем просто неудавшуюся влюбленность. В нем бушевал неубиваемый задор прорубить окно в счастливое будущее. Для Хьюга, для гражданских, для всех и каждого. Отец выдыхает. — Идем. Хината понимает, что подвела его к краю. Наконец ей покажут, что стоит за всем разговором, за тщательно скрытым накалом последних дней. Она по коридорам шагает за отцом и дышит намеренно ровно, чтобы не сбиться: обманчива твердость половиц и ненадежна надежность древней стены. Ее дорога — нить тающего баланса над пропастью. Трепеща перед незримым и хрупким, Хината и бьякуган разбудить не рискует. Нежилая часть Дома. Застывший у земли воздух холодно обнимает голые щиколотки. С каждым шагом вниз по ступеням прохлада густеет. В полумраке угадываются очертания элитного контура, способного развеять проникающую мощь их додзюцу. Нужно было догадаться, что здесь что-то прятали. Соклановцы-Хьюга обступили девочку в белой пижаме. Та упирается бочком в стену, тонкие руки леской перетянуты за спиной. Девочка поднимает взгляд — глаза у нее словно темные виноградины. Во лбу — Хината замирает — печать подчинения. — Сумире Шигараки, — рушит молчание отец. — Проект некогда существовавшего Корня. — Почему вы… мы пленили ребенка… — Взгляни, Хината, — приказывает господин старейшина. — Взгляни на нее бьякуганом. Хината видит сразу: поверх каналов чакры у Сумире на лопатках печать. Ромбовидный узор завершается одиноким глазом посередине. — Эта печать — врата в измерение Нуэ. «Она как Наруто-кун…» — понимает Хината. — Монстра, вбирающего в себя урожай чужой чакры. Он может впиваться в эмоциональные бреши… Она вспоминает, как неизведанная болезнь отняла у Боруто чакру и часть сознания. Серия инцидентов со взбесившимися людьми произрастала отсюда. Во всем была виновата печать на спине маленькой девочки. — …и эта сила теперь в руках Хьюга. Хината зачарованно смотрит в виноградные глаза. Отчаяние и печаль Сумире ей знакомы. — Девчонка задумывала восстание, — твердит господин старейшина. — Пока что Хокаге не знает. Мы на шаг впереди и должны воспользоваться своим преимуществом. Как можно скорее. Ей кажется, что они с Сумире чем-то связаны. — Вы хотите восстания, — тихо заключает Хината. Вместо кристальной ясности, так нужной, чтобы вспрепарировать узел противоречий, в голове распускается дымная муть. — Только потерявший чувство баланса глупец пойдет на прямой бунт, госпожа, — возражает молодой Уэхи. — Чудовище внутри девочки способно превратить всю Коноху в зомби. Подчинить разумы слабых людей, сделать марионетками и передать нам все нити. Они сами пойдут на Хокаге. Мы появимся лишь потом. — После того, как будут выведены из строя основные узлы и артерии, отвечающие за безопасность деревни, — объясняет отец. — Тактика, подобная шестидесяти четырем ударам восьми триграмм. Организм деревни будет заблокирован прежде, чем Узумаки Наруто успеет что-либо сделать. — У тебя два варианта, — старейшина пусто глядит на нее из-под дряблых век. — Повести клан, как подобает лидеру. Либо уступить свою ответственность другому. Наруто-кун, каким она его помнит с детства, яростно зарычал бы «отказываюсь!!!» — Я отказываюсь, — тихо вторит ему Хината. — Клан… — сердце тлеет от мутного страха, но она твердо выжимает из себя слова: — …не пойдет по такому пути. Это мое решение. — Такие решения не в твоей власти, — с ожидаемым разочарованием выговаривает ей отец. — Но я все еще гла… Ее обрывает воодушевленный возглас: — Мамань! Вниз по лестнице к ней торопливо ковыляет Боруто. Он же… Разве он не был в больнице? Разве она не просила Сакуру-сан подержать его там подольше? По какой-то причине от сына веет облегчением и даже затаенной гордостью, он цепляет ее за рукав и тепло смотрит, простодушно чем-то довольный. — Теперь тебе будет проще! Я сделал… Вот теперь Хината точно не может дышать. Она, как во сне, высвобождает рукав и тянется к его лицу. Отводит медовые пряди. Лоб рассекает крест перевернутого солнца. Печать подчинения. — …ма? — Боруто сникает на полуслове, не находя одобрения. Какая нехорошая была ирония — назвать их ребенка в честь Неджи. — Как видишь, Хината, — по лестнице следом спускается Изао. — Твой сын по-настоящему стал частью Хьюга. Он признал свой долг. Признаешь ли свой долг ты? Хината признает, что ее загнали в ловушку. Изао больше не боится: идет ва-банк. И по спокойной решимости в глазах, в выражении лица отлично понятно, что перспектива неизбежного гнева Наруто-куна его больше не сдерживает. Нуэ — недостающий козырь в мозаике успеха. — Боруто… — она почти не шевелит губами, чтобы не отравить сына полным горечи голосом. — Как же ты?.. Под сердце крадется струйка ядовитый обиды. Не за себя, за Боруто. Они его обманули. — Госпожа Хината… — достигает ушей тихенький голосок. Сумире сахарно щурится и ухмыляется, как змея. — Вы знаете, что делать. — Сумире?! — Боруто наконец-то замечает пленную девочку. Он бросается к ней, стопорится подле, заторможенно оборачивается на Хинату, Изао, на других Хьюга. — Почему она здесь, ттэбаса? Чт… что происходит, мамань? Хината качает головой. Обиду под сердцем подхватывает чувством ядреней и жестче, возносит, отливает броней оглушающей силы. Она чувствует вторжение в систему циркуляции и чувствует, как ток чужой чакры напирает на узлы тенкецу. Можно бы воспротивиться, но… Хината видит проклятый символ вечного рабства под желтыми прядями и сознает, что сопротивляться не станет.

* * *

Осознание сокрушительно лупит под дых: Боруто снова ошибся. Он только больше расстроил маманю. Раньше маманя никогда не смотрела вот так… странно. Он никогда прежде не видел, как у нее руки трясутся. И никогда прежде не чуял в ней пронзительное намерение убивать. — Не смей! — Изао рывком встает в стойку. Заколол правый глаз. Боруто трет под веком и неверяще щурится: от мамани прет огонь прозрачной искажающей тьмы. Языки синего пламени ведут к Сумире. Та отчего-то улыбается и прячет за челкой лицо. — Будь рассудительнее. Хината! Быстрый-быстрый рывок. Изао ногой отталкивает маманю, складывает печать, и мозги Боруто разбивает хлыстом раскаленного звука. Спину перегибает — он цепляется в голову и падает на коленки. От слез все плывет, ни черта он уже не видит: только добела яркую боль, черноту и разводы темно-синего пламени. — Боруто! — сквозь шум мамин голос снаружи едва пробивается. — Хватит, Изао! Рвущий голову звук пропадает, зрение проясняется. Боруто хватает ртом воздух и понимает, откуда вся боль пришла. Это ж печать. Он неверяще трогает лоб и жмурится от стыда. — Не думаешь, что нам нужно заново обсудить твое место, Хината? Развели, как лоха. Изао не хотел его принимать. Он хотел до мамани добраться. Деда, Изао и эти безликие взрослые Хьюга, обступившие их кругом. Они ж помышляют какие-то взрослые вещи. Что-то от мамы хотят, и связали ее печатью на его лбу. Он, Боруто, по правде для нее всегда был помехой. Когда не слушался, хулиганил, кричал на Седьмого. И даже сейчас, когда умудрился развесить уши. — Не нужно… — губы дрожат и кривятся. Боруто пытается докривить до улыбки. — Не обращай внимания, ма. Я… мне не больно совсем. Что-то теплое вытекло с носа и шлепнулось на пол красной каплей. Хочется убежать и исчезнуть от такого позора. — Ой, Изао! — вдруг властно рявкает деда. — Перебор. Это все-таки… мой внук. — Не сейчас, — огрызается Изао. Он отбивает атаку мамани, отхватывает от мамани пинок и всем телом бьется о стену. Едва ускользает от ее ловкой ладони, и снова в лоб Боруто вгрызается трескучий пожар. Сосуды, клетки — что бы там в мозгах ни было! — рвет, лопает, перекручивает; кипятком света стреляет в правый глаз. — Шкет так умрет! Лопаются не сосуды — сам воздух. Воздух искрит синевой и рвется по швам из ослепительных молний. Глаз дерет, из молний-швов вырываются черные облака, сбиваются в рев, в здоровых дымчатых змей. Из ниоткуда распахиваются окна порталов и выпускают здоровые лапы. Пол хрустит под ладонями и ногами, пробиваются стены, потолок идет трещинами… С той стороны его что-то зовет. Что-то знакомое. — Давай, Нуэ! — Сумире тонко хохочет и раскидывает руки навстречу. — Уничтожь нас! Ее обнимает змеевидным хвостом. Боруто совсем не въезжает и только мутно, сквозь тлеющий жар в голове соображает, что это он все как-то наворотил. Позвал здоровенное чудовищное нечто, чтобы оно забрало его отсюда. Чтобы он больше не был препятствием. — Кайтэн! — кричит мама, раскручивая вихрь из чакры. Потоки неожиданно мощные — не прозрачные, а отлитые темной энергией.

* * *

Ураган из раскрученной чакры накрывает защитным куполом. О струи небесного вихря летящие отовсюду обломки стираются в пыль. Изао не может разглядеть Бьякуганом, что стало с чакрой Хинаты, но понимает, что это влияние Нуэ ее укрепило. Она нарочно впустила в себя эту силу. Зато Бьякуган читает сквозь слой крутящейся чакры, как рябит и неясно, незримо искажается пространство на километры вокруг, и как нечто — энергия Нуэ — вновь пытается вгрызаться в каналы соклановцев Хьюга и людей за стенами поместья. Зверь на свободе. Причем на свободе везде. — Где Боруто? — тихо спрашивает Хината, когда Кайтен унимается и вместо древнего подвального помещения они все оказываются в развороченной открытой землянке. Ее сына не видно. Шигараки Сумире также пропала. — Внутри пространственного кармана Нуэ, — отвечает Изао. — Черт знает, как они там оказались. Что-то открыло путь в измерение. И вряд ли хаотичный прилив к глазу Боруто перед самым открытием — совпадение. — Нуэ — это то, что уничтожило подвал? Голос у Хинаты прозрачный и плавный, как падение сорванного ветром листа. — Верно, — Изао шагает к ней, плотней и плотней затягивая удила, связывающие его с Боруто и Сумире. — Я все еще чувствую этих детей. Печать подчинения держит контакт между нами. — Это значит, что ты все еще можешь сделать им больно. — Я могу сделать им все, что угодно. И это выгодно. Изначальный план восстания валится на глазах, но микроразрывы мозга Сумире словно бы разрывают измерение Нуэ и делают его вездесущим. Щупальца монстра ходят по каждой соседней улице — возможно, по всей деревне. Словно бы кто-то услужливо открыл им порталы.

* * *

Внутри головы дерет и печет. Боруто хватается за виски, пытаясь стереть больной зуд, и падает в щебет фиолетовых молний. Впереди — свободно парящий силуэт Сумире. Ей навстречу лопается земля, изрыгая сухие деревья. Заросли трещат под ее весом, впускают вовнутрь. Со всего маху Боруто влетает следом в разлом. Хруст колких ветвей. Они оба застопорились в каких-то колючках и священных толстых веревках — разорванных шимэнава. Впритирку замерли в тесной трещине. Сумире плачет, кусает губы и улыбается. Под рваной челкой у нее на лбу тоже печать подчинения. Ей тоже больно. — Все скоро закончится, — давит она. — Нуэ так вырос. Над трещиной нечто бушует. От импульса острого тока Боруто хватается за волосы, прячет глаз во вспотевшей ладони. Опять отдает внутрь, как будто хочет выколоть. Больно пульсирует. Над трещиной в ритме пульсации дырявится в щели пространство. Заросли с хрустом ломаются.