Посиделки на балконе с примесью ментола

По истечению пары дней, с этого инцидента, Фёдор ни на секунду не усомнился в своей правоте — Накахара правда ничего не помнил. Они общались, как и прежде. На вопрос о том, что Накахара помнил, отвечал лишь то, что помнил, как они сидели за столом и рассказывали что-то из своей жизни, а дальше — как в тумане, ни малейшего намека на воспоминания. Оно и к лучшему, хотя Достоевского в каком-то роде это задевало. Фёдор никогда не был собственником, никогда не присваивал себе людей, но этот случай заставил пересмотреть вообще все свои принципы. Странно было ощущать невыносимое удовольствие от разговоров, можно сказать, некоторый восторг. Достоевский не рассчитывал на то, что произошедшее той ночью так изменит его точку зрения и отношение к Накахаре. К парню хотелось прикоснуться в неоднозначном жестко, как-то обнять или просто говорить приятные глупости. Однако, с выводами Фёдор не спешил, просто убеждал себя — скоро все пройдет, и он забудет это. Но у него не получалось, вывод оказался прост — Чуя Накахара просто сводил парня с ума. В тот воскресный день они наконец смогли выбраться в Окинатё. Прогулка до района прошла в некотором молчании, до тех пор, пока впереди не показалось здание новенького кафе. Если Фёдор не ошибался, раньше тут был какой-то захолустный бар. Теперь же, это было приятное кафе с панорамными окнами. Очень уютно, если говорить кратко. Достоевский раньше не особо ходил в кафе, что ж, теперь постарается делать это чаще. Внутри пахло кофе и чем-то сладким — пирожными что ли. — Здравствуйте! — К обоим парням сразу же поспешила милая официантка, кажется, она была еще совсем школьницей, милая и миниатюрная девочка с добрыми глазами. — Моё имя Наоми Танизаки, сегодня я буду вашим официантом. Пойдемте, я провожу вас за столик! Фёдор и Чуя переглянулись, после чего поспешили за девушкой, которая предложила тем столик возле окна. Вид открывался очень хороший и приятный — отказываться было трудно, поэтому они благополучно присели за предложенный столик. Девушка поспешила вручить им меню, после чего записав заказы попросила подождать, исчезая за дверьми кухни. — Чувствуешь? — Внезапно произносит репетитор. — Пахнет ванилином. Брюнет принюхался, после чего кивнул. Да, действительно пахло ванилином. Немного расслабляло, добавляло какого-то ощущения из далекого детства, когда мама пекла пироги время от времени. Она очень любила готовить и экспериментировать с выпечкой… Однако, сказать что-либо Фёдор не успевает, кто-то окрикивает его по имени. — Достоевский, какие лю-ю-юди! — Подходя к столику протягивает высокий шатен и игриво улыбается. — Ушел в отпуск и ничего мне не сказал. Я-то уж понадеялся, что скоро тебя ко мне на цокольный этаж отправят. — И не мечтай, Осаму. — Брюнет посмеялся. — Кого-кого, а меня на цокольном этаже ты в ближайшее время вообще не увидишь, так что извини. Шатен цокает и закатывает глаза, после чего уже замечает незнакомого рыжего парня. Он выглядел весьма миленько, будь девушкой — Осаму бы точно попытался познакомиться для неоднозначных отношений. Тем не менее, он только улыбнулся. -Я вижу, ты тут с другом? — Ну да, — Фёдор кивает, в то время как Чуя спешит опустить взгляд в меню, стараясь не вникать в разговор Достоевского и его коллеги. — Как мило. Что ж, друг Фёдора — мой друг. Осаму Дазай, очень приятно. — Патологоанатом протянул парню руку, на что он немного улыбнулся и пожал протянутую ладонь в ответ. — Чуя Накахара, взаимно. — Вы не будете против, если я присоединюсь к вашей компании? Чуя и Фёдор переглянулись. Накахара лишь пожал плечами, давая понять, что не против, Достоевский в свою очередь кивнул, также подтверждая, что Осаму может присоединиться к ним, на что последний снова улыбнулся и присел к тем за стол. Дальше диалог складывался сам по себе — темы менялись как перчатки. Фёдор почти не вникал — эти двое общались между собой. Странно, что хирург внезапно захотел того, чтобы Осаму исчез. До последнего брюнет старался убедить себя в том, что никоим разом не ревнует своего милого соседа к своему коллеге. Как мантру, в голове он прокручивал «не ревнуй». Но это не очень-то и помогало, ревность отступать не спешила. Да, брюнет знаком с Чуей не так давно, как хотелось бы, но все само давало о себе знать, подсознательно он желал, чтобы Дазай прямо сейчас испарился. Он не хотел видеть его рядом со своим Чуей (хотя о том, что он назвал Накахару своим, он понял значительно позже, чем надо было). В итоге все свелось к тому, что Достоевский почти все время молчал, порой отвлекаясь на телефон, хорошо понимая, что если он сейчас уйдет, то те даже этого не заметят. Тем не менее, когда было где-то четыре часа, Осаму соизволил покинуть веселую компанию, на что мысленно Фёдор сказал «и не возвращайся». Остаток дня был проведен как-то нудно и впустую, только и всего. Разговоры казались какими-то неуместными и кончались в итоге простым молчанием, вплоть до квартир, после чего махнув друг-другу на прощание они разошлись. Войдя, Достоевский повесил плащ на вешалку, после чего поспешил на кухню. Он просто дико злился на самого себя за то, что не понимал, какая муха его укусила. Что плохого было в том, что Чуя и Осаму просто общались? Что за скрытая агрессия? Что за желания быть постоянно рядом с Чуей? Мыслей много — ответов мало. Это не могло не раздражать до зубного скрежета. Брюнет не мог вот так взять и влюбиться. То, что произошло — надо забыть, но Фёдору просто не получилось. Да, произошло это по пьяни, да, это не должно иметь важности. Кто не совершает глупостей по пьяни? Да все совершают! Тогда какого черта у хирурга не получается последовать правилу «отпусти и забудь»? Вот же гадство! *** Все общение сходило на «нет». Брюнет почти не общался с Чуей — это убивало. Несколько раз он слышал разговоры за стенкой. Он общался ни с кем иным как с Осаму. Черт-черт-черт! От злости Фёдора просто трясло. Он сам позволил этому случиться, а теперь злиться подобно маленькому ребенку. Как еще это можно назвать?! Собственной глупостью! Достоевский понимал — надо что-то делать, если он хочет, чтобы Чуя был рядом. Если хочет, чтобы Накахара не водился с таким бабником как Дазай. Что-то внутри просто кричало и доказывало о том, что Осаму хочет использовать Чую для подобных мерзких целей. Брюнет не мог позволить тому, чтобы между ними что-то было. С чего Фёдор взял, что между ними что-то есть? Хотя бы потому, как совсем недавно он, желая выйти покурить заметил то, как стоя на балконе, Чуя потягивал сигарету, а Осаму обнимал его за талию со спины. Может быть именно поэтому у Фёдора сейчас сносило крышу? Возможно. Достоевский общался с Накахарой уже полтора месяца, а Осаму всего две недели. Как это можно объяснить? Никак. Никак это нельзя объяснить! Сейчас Фёдор просто неимоверно сильно злился из-за того, что увидел это. Невыносимо сильно злился. Но поделать ничего не мог. Мог только опустить руки и ждать чего-то свыше.