Розы для короля

      Восход только-только забрезжил из-за холмов, разбавляя желтым и розовым светом серую предутреннюю муть, когда энн Ренард приготовился покинуть Каверию. Раннее утро им было выбрано, во-первых, потому, что по свежей прохладе дорога легче, а во-вторых, чтобы избежать утомительного прощания с сестрой. Та, конечно, не удержалась бы от слез, от наставлений и жалоб, а все это молодой герцог очень не любил, тем более, что любые жалобы были совершенно бессмысленны. Ниана хотела видеть его тенетатом, до того момента, разумеется, как освободилось кресло магистра? Так король уважил ее просьбу, и на все горькие вздохи жены теперь имел полное право пожать плечами и посетовать на женскую глупость и непостоянство. Во всяком случае, на его месте герцог Арниери так бы и сделал. Так что энн Ренард ограничился лишь короткой прощальной запиской, передав ее сестре через Карлину Россе. Вдова записку взяла, учинила сдержанный реверанс и пожелала доброго пути. Но, к легкому удивлению Ренарда не сделала попытки попрощаться с ним наедине и более горячо. Не то, чтобы он этого хотел, но все же среди мужчин у энны была определенная репутация, которую зеленоглазая красавица всеми силами старалась поддерживать. Но, видимо, всем известные добродетели его сестры имели свойство переползать на ее придворных дам, как блохи. Герцогу не хотелось оставлять Ниану одну, он прекрасно понимал, что ее положение в качестве жены и королевы шатко, как никогда, но поделать ничего не мог. Разве что, справиться с поручением короля и вернуться как можно скорее. Еще бы знать, что стоит за этим поручением, кроме очевидного. Изгнание — изгнанием, а о волнениях на копях слухи ходили самые противоречивые, словно королевские шпионы и ищейки униата Линдиха соревновались, кто кого переврет, но и те, и другие проигрывали энне Регине Оддиго, которая слала королю простые и ясные рапорты: каторжники, сиречь скотина ленивая и порочная, работать не желают, поднимают мятежи. За стенами Силезии бродят разбойничьи шайки, которых привлекают обозы с драгоценными камнями, идущие с каторги в столицу. Все это, конечно, довольно тревожно и утомительно, но ничего особенного. Короля, кстати сказать, такие рапорты более чем устраивали. Мятеж — выслать сотню пехотинцев. Разбойники — две сотни, и три десятка всадников. Схватить всех и повесить вдоль дороги на устрашение.       Но, к немалому изумлению, а потом и веселью Ренарда, уехать ему тихо не удалось. Едва его небольшой кортеж покинул замок, их нагнал молодой капитан в только что отшитой форме и золотых галунах. Видимо, один из назначенцев Ориуса Орберта, тот, не изобретя ничего нового, следовал старому принципу: везде должны быть свои люди. Желательно, родственники. Этот, если присмотреться, был похож чем-то и на Ориуса и на Доминика, те же темные волосы, что у братьев, и та же ямочка на подбородке, что у коннетабля. Вряд ли одна ямочка может вместить в себя все достоинства того, кто ушел, но, может быть, хотя бы не таит в себе всех пороков того, кто остался? Юноша поклонился коротко, приложив два пальца к тулье шляпы с красным пером. — Капитан Личной гвардии, энн Августин Порто, к вашим услугам. Его величество приказал мне сопроводить вас до Силезии, энн герцог. Приказал, так приказал. Ренард передернул плечами, бросив небрежно: — Король опасается, что я сбегу? Любопытно, куда? В Вольные земли? Отрекусь от титула, состояние бедным раздам, приму ефосианскую ересь, только бы больше не видеть его светлый лик? Заманчивая мысль, жаль, что она не пришла мне в голову раньше! Энн Августин, очевидно, еще не поднаторевший в искусстве лицемерия, как и в искусстве говорить вежливые колкости, не нашелся, что ответить на такую тираду. — Нет, что вы, энн. Как можно! — Как можно, я вам расскажу позже, если захотите, — усмехнулся краешком губ Ренард. Усмехнулся, кстати сказать, уже вполне добродушно, уж очень забавен оказался этот новоиспеченный капитан Личной гвардии Его величества. — В путь господа, в путь! Путешественники, вольные и невольные, тронули поводья лошадей и двинулись с места. Герцог Арниери убрал от лица белокурую прядь, вглядываясь в утреннее небо. Вроде бы погода пока благоволила, но до конца быть уверенным ни в чем нельзя. До Силезии не доберешься по морю, приятно попивая вино и поплевывая за борт, ехать придется верхом, и дней пять, если не больше. Лошади мерно шагали по пустым еще улицам, всадники словно бы свято чтили закон, запрещающий носится вскачь по городу, дабы не разбивать лошадиными подковами камни мостовой. Герцог посматривал на своего сопровождающего, но, скорее, снисходительно, чем с неприязнью. Энн Августин сидел в седле прямо, будто кол проглотил, но то и дело в ответ украдкой поглядывал на герцога Арниери. — Успокойтесь, юноша. Я не собираюсь бежать, — любезно сообщил энн Ренард новому капитану Личной гвардии Его величества, когда ему надоела эта игра взглядов. — Не собираюсь я бежать, ни сейчас, ни потом. Так что сделайте лицо проще, энн Августин и постройтесь получить удовольствие от нашего маленького путешествия. Я, во всяком случае, именно так и собираюсь поступить. Свежий воздух, вкусная еда, привлекательные селянки, живописные пейзажи. Наслаждайтесь! — Я лишь намереваюсь выполнить свой долг. Выполнить как можно лучше, - тихо ответил энн Августин. Ренард приподнял бровь, насмешливо оглядывая юношу с ног до головы. — Да что вы говорите? А если меня попытаются убить в дороге? Защитите? Прикроете своей грудью? Или вы все же тюремщик, а не охранник? Августин Порто залился краской, под цвет своего мундира. Очень впечатляюще получилось, по мнению герцога, прямо тон в тон. Не хватало только позолоты где-нибудь на ушах, или на щеках, для полной гармонии гвардейской формы и ее содержимого. — Конечно, я буду защищать вас. Если понадобится — ценой собственной жизни. Герцог хохотнул, погладив коня по атласной шее. — Верю! — И совершенно напрасно, Ваша светлость. Мой вам совет, не верьте в этой поездке никому. Ренард, оглянувшись на голос, восхищенно присвистнул. К его свите, уже и так торжественно-многочисленной, прибавилось еще пять всадников, и у каждого на правом плече приколот знак — серебряный круг и стрела в нем. — Это, получается, я буду ехать на каторгу под защитой Гончих Спасителя? Какая неслыханная честь! Вы будете меня охранять, экселенцы, или искать среди нас еретиков? Вот от энна Августина прямо попахивает ересью. Может быть, заберете его, и расстанемся друзьями? Энн Августин побледнел. Вообще, у юноши наблюдалась удивительная способность менять расцветку. На Гончих шутка герцога не произвела никакого впечатления, как сидели в седлах с каменными лицами, так и продолжали сидеть. Экселенц Линдих в одной из проповедей сравнил Гончих с архангелами, огненными мечами охраняющими трон Спасителя на небесах. Но в таком случае, подумал Ренард, у архангелов были лица, будто они животом скорбны, но всячески стараются это скрыть. — Униат счел наше присутствие рядом с вами уместным, герцог, — последовал сухой ответ. — Для вашей же безопасности. Была бы на его месте Ниана, она наверняка впала бы в экстаз от одного имени Линдиха Авелве. Ренард себя к столь чувствительным натурам не причислял, поэтому только пожал плечами. — Не понимаю, при чем тут моя безопасность, но как вам будет угодно, экселенц. Экселенц сдержанно поклонился. Нестарое еще лицо портил шрам через всю щеку. Хотя, почему портил. Есть лица, которые не вызывают симпатию, что со шрамом, что без оного, это было из их числа. — Экселенц Людвиг, энн Ренард, к вашим услугам. Цензор третьей ступени. Не удивляйтесь решению униата, герцог, дело в том, что мы получили анонимный донос. На вас готовится покушение. Августин Порто встрепенулся. — Вы уверены? — Уверен я, благородный энн, лишь в милости Спасителя, — ядовито парировал цензор. — А это всего лишь донос и тут, увы, ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Энн Ренард демонстративно поправил перчатки из тонкой кожи, коснулся большой черной жемчужины, свисавшей на шелковом шнуре с синего берета. — Господа, прошу вас! Не будем вдаваться в философские дискуссии. Как вам будет угодно, экселенц Людвиг, цензор третьей степени. Выполняйте свой долг, энн Августин Порто выполнит свой, неведомые убийцы пусть выполняют свой, а я на все это полюбуюсь.       Гончих Спасителя в Лагоссе, а особенно в Каверии, не то, чтобы недолюбливали, их отчаянно не любили, и, конечно, боялись. На то были причины. Весьма затруднительно, знаете ли, благородные энны, любить тех, кто вламывается ночами в дома, рыскает, выискивая ересь в самых невинных разговорах. Кто собирает доносы и сам их пишет. Кто обладает правом забирать в пыточные подвалы любого, и кто подчиняется не королю, что было бы еще понятно, а сугубо униату. Так что не мудрено, что господа гвардейцы держались от Гончих Спасителя подальше, а номсы воротили так, словно от тех плохо пахло. Да и окна, которые из любопытства приоткрывались на голоса и конские шаги, тут же торопливо захлопывались при виде людей в черном. Неудача, говорят, на весь день к тому прилепится, кто утром Гончих увидал… Старые ворота, закрытые на ночь, уже открылись. Кованая решетка была поднята, а стражники мирно дремали, опираясь на копья, ожидая, когда их сменят. При виде кортежа подтянулись, сделали значительные лица. Герцог, чуть придержав коня, бросил страже серебряный луар. Блеснул в воздухе слегка облагороженный профиль Стефана Андтарда, нанесенный на монету искусным чеканщиком, блеснул и был тут же ловко пойман. — Благослови вас Спаситель, Ваша светлость. Возвращайтесь скорее. — Спасибо, Базиль. Мы еще с тобой выпьем. — Обязательно, Ваша светлость, обязательно. Доброго пути! Нестройный хор искренних пожеланий еще какое-то время доносился в спину герцогу Арниери и его свите. Кто-то из «золотых» гвардейцев фыркнул: — Герцог пьет с простолюдинами! Герцог ласково улыбнулся. — Я еще с ними и ем, - любезно сообщил он. — Вы когда-нибудь сидели за одним столом с королевой, энны? Нет? Ну, вот если доведется, вы меня поймете.       Кстати о еде. Останавливаться на обед Ренард не стал. Сам он, вопреки распространенному мнению о своей сугубой изнеженности, вполне мог провести в седле весь день, ну а спутники… так он никого с собой не приглашал. Но на ночь кортежу все же пришлось остановиться в одном селе, именуемом Сбитнями. Энн Августин намекал, что можно было бы попросить ночлега у старосты, чей дом хотя бы мог предложить путникам что-нибудь получше тощих тюфяков, набитых соломой и клопами, но герцог, посмеиваясь, свернул на единственный в селе постоялый двор, и бросил поводья хозяину, ошалевшему то ли от счастья, то ли от неожиданности. А может и от страха, рассудил энн Ренард, спешиваясь. Гончие у него за спиной могли напугать кого угодно. Тут уж, будь ты даже невиннее Спасителя, все равно на всякий случай припомнишь акафист веры и достанешь свидетельство от местного экселенца, что, дескать, такой-то, верное чадо церкви, к исповеди ходит, к баптистерии, водному очищению от грехов, допущен, в ереси не замечен. Печать, подпись. — У меня и комнат-то столько нет, господа хорошие, — задумчиво почесал хозяин кудлатую голову. — Где ж вас разместить-то всех? По двору заполошно бегали куры, путаясь под ногами лошадей. Герцог осторожно переступил через одну. — Ничего страшного, милейший. Лично я и мои люди прекрасно разместимся на сеновале. А эти добрые господа вольны искать себе перины там, где сочтут нужным. К огромнейшему удовольствию герцога, энн Августин тут же вспыхнул, словно порох. — Я должен быть рядом с вами, энн Ренард! Ренард сдернул пропылившийся берет, и с наслаждением тряхнул головой, проходя вслед за хозяином в его заведение. Пришлось нагнуться, чтобы пройти в низкую дверь и не стукнуться лбом о притолоку. Ростом Спаситель энна Ренарда не обидел. Ядовитым языком тоже. — Только в нужник меня не провожайте, энн, — высокомерно бросил он, не оборачиваясь. — Есть, знаете ли, дела, которые я предпочитаю делать в одиночку. Общий зал постоялого двора был братом-близнецом сотен таких же, разбросанных по всему королевству. Не самый грязный, конечно, но весьма далекий от чистоты. Не большой, но и не такой уж маленький. Наверняка, в праздничные дни или зимними вечерами, когда заняться нечем, тут собирались все Сбитни. Закопченный потолок, узкие окна, деревянные столы и лавки. Над очагом, глядевшим на путников своим прогоревшим чревом, висела кабанья голова, унылая и облезлая. Но она была не единственным обитателем обеденного зала. Стоило путникам войти, дорогу герцогу тут же перебежал упитанный рыжий таракан. Ренард задумчиво проследил за ним взглядом, и сел за тот стол, что поближе к окну. Тело ныло, все же не часто ему теперь приходилось проводить день в седле, но ныло приятно. Никакого сожаления по поводу своего отъезда из столицы Ренард не испытывал, ничего его там не держало, кроме воспоминаний. Если так подумать, то непохо на время покинуть Каверию и двор, слишком удушлив там воздух, слишком много интриг, в которых волей-неволей ты будешь участвовать, сколько бы ни обещал себе остаться в стороне. Андтарды, Арниери, Авелве, Оддиго. Всего четыре цвета, а сколько сочетаний! И, по большей части, неприятных. Напротив герцога тут же сел экселенц Людвиг. Откинул черный капюшон, под которым оказались совершенно седые волосы. Тут же к ним присоединился и энн Августин. — Хозяин, давай на стол все что есть, — блаженно вытянув ноги, махнул рукой Ренард, прислонившись спиной к стене. — Экселенц, энн Августин, как раз хотел спросить, известно ли вам что-нибудь о беспорядках в Силезии? Неужели и вправду неблагодарные каторжники недовольны своей участью и имеют наглость желать ее перемены, как утверждает энна Регина Оддиго? Дверь в зал приоткрылась, внутрь заглянула любопытная чумазая физиономия мальчишки лет десяти. Ну, еще бы, не часто тут останавливаются знатные господа, все больше мимо проезжают, как не посмотреть? Но хозяин постоялого двора, разглядев мальчонку, замахал руками. — Ты почему еще не дома? Беги скорее к мамке, скажи, пусть окна-двери покрепче закроет. — Опасаешься чего-то, добрый человек? — спросил экселенц Людвиг, вроде бы спокойно спросил, но с Ренарда сразу слетела вся усталость, да и энн Августин положил ладонь на эфес шпаги. Мало ли что… Может быть, вольные людишки шалят? Водятся такие на дорогах. Их, конечно, ловят и вешают, только они все равно водятся. — Да нет, добрые господа, чего уж опасаться, — замялся трактирщик, с преувеличенной тщательностью обмахивая стол полотенцем. — Так, время позднее, нечего по улицам шататься, верно я говорю? — Верно. А это тебе в таком разе зачем? Ренард проследил за указующим перстом церковника. Над окном весел пучок сушеной травы размером с добрый веник, которые он принял вначале за нехитрое средство отбить вонь от скисшего пива, пролитого на пол и прогорклого свечного сала. Сейчас же разглядел, что вместе с душицей и полынью в веник были навязаны омела, пятицвет и репей святого Антуана, известное средство от нечисти. — Да так просто так, на всякий случай. Что мы… мы люди темные! Герцог, доброжелательно улыбаясь, опустил ладонь на плечо хозяина, надавил, тот слегка вздрогнул, но сел послушно на скамью. — Ты лучше не юли, — посоветовал Ренард. — Рассказывай, что случилось. — Да неладное что-то в округе творится, — неохотно признался трактирщик, опасаясь, видимо, что благородные господа сейчас уедут, да еще не заплатив, от беды подальше. — Сначала все кошки пропали. Потом собаки выть стали так, что хоть уши затыкай, ровно по покойнику. И ночами все кто-то ходит, стучит. В двери стучит, в ворота, в окна церкви, а они от земли в полтора роста человеческих. Открывали — никого, а потом и открывать перестали. Страшно. А потом у кузнеца дочка пропала. Девка молодая, ладная, думали, сбежала с любовником каким, с кем не бывает. Поискать, конечно, поискали, но больше для порядку. Нашли. Бородатое лицо трактирщика помрачнело, он отхлебнул из кружки, которую собирался поставить перед своими постояльцами. — На кладбище старом нашли. Замолчал, видно, вспоминая увиденное, и добавил уверенно: — Не мог человек такое сделать. И зверь не мог. Нечисть это какая-то лютует. — А что ваш экселенц? — Экселенц? Экселенц наш человек зело смелый и богобоязненный, взял святого огня, икон под мышку штук пять, да и устроил ночное бдение на кладбище, дабы, значица, недрогнувшей рукой искоренить. Нашли на утро. Жив. Но вот не в своем уме теперь наш экселенц, лопочет что-то, да, не к столу будет сказано, под себя ходит. Вы ешьте, господа, ешьте, я вам постелю на сеновале, только вы уж за ворота ночью не выходите, от греха. Наши-то все, как темнеет, нынче по домам сидят и носа не показывают. Если кто и ходит, стучит, значит, чужой. Поклонился хозяин, да и пошел, прихрамывая, на кухню, поглядеть, что еще можно добрым господам на стол поставить. Чтобы снаружи было не сильно обугленное, а внутри не слишком сырое. — Мда, — многозначительно протянул Ренард, проводив взглядом трактирщика. — Любопытственно. Ну что, благородные энны. Давайте и правда, не будем засиживаться. Поужинаем, чем Спаситель благословил и на боковую. Завтра с утра в путь. Энн Августин при этих словах вскинул на герцога растерянный взгляд. В темных глазах плескалось недоверие. — Это что же, мы уедем, и все? И оставим этих добрых людей в беде? — Ну почему же «и все», — покладисто отозвался герцог, отдавая должное наваристой густой похлебке. —Сегодня вечером или завтра утром вы напишите подробнейший доклад в столицу, не так ли? Вам же нужно отчитаться перед энном Ориусом. Не сочтите за труд, упомяните и о местных достопримечательностях. После этого сюда пришлют дознавателей, а они свое дело знают. Только мой вам совет, не напирайте в своем докладе, что во всем виновата некая зловредная нечисть. Кошки вполне могли уйти, потому что им тут разонравилось, собаки выли по своей собачьей дурости, девица оказалась несговорчива и отказала в ласке своему похитителю, после чего он впал в понятное неистовство, а священник ночью споткнулся, упал и ударился головой. Король Стефан не очень верит во всякую злобную потусторонность, знаете ли. Притихший Августин Порто сник. Ренард его, кстати, хорошо понимал и, пожалуй, сочувствовал. Юноше претило пройти мимо злодеяний и не протянуть благородно руку помощи. Только вот осторожнее надо со злодеяниями, а то можно и без руки остаться. Но это ценное знание приходит с жизненным опытом, а опыта, похоже, у энна Августина было совсем немного. Может быть, поэтому его, едва надевшего новую форму капитана, отправили сопровождать опального родича короля на каторгу? Опыта поднабраться? — А вы, энны, вы не верите в нечисть? Надменный поганец Ренард Аниери пожал плечами, давая понять, что сей разговор его уже изрядно утомил, и до нечисти ему нет никакого дела. — Я верю, — спокойно отозвался экселенц Людвиг.                               *** День торжества истиной веры — все равно, что праздник для послушных чад Святой Церкви. Послушные чада, одевшись в лучшее, стекались на площадь Всех святых, что перед базиликой, любовались, как плотники сооружают помост, на котором предстояло сгореть еретикам. Горожане охотно тащили к трем позорным столбам вязанки хвороста, доходчиво объясняя малолетним чадам что это и зачем. Одна вязанка — один прощеный грех. Поскольку грешили в Каверии, как и в ином другом месте, много и часто, так и хвороста тащили от души, надеясь хоть так обрести милости Спасителя. — А я тебе говорю, уехал. Вчера утром и уехал. Сама видела. На белом коне, и сам весь в белом такой. Меня увидел в окне, и как взглянет! У меня аж сердце остановилось. Глаза синючие, а в них будто искры! — Врешь! — Не вру! — Как же это энн герцог мимо твоего окна проехал, ежели мой муж, со стражи вернувшись, сказал, что он через Старые ворота отбыл, а дом твой на другом конце города стоит? — А… а посмотри, кума, еретиков ведут. Дайкось мне яблоко, кину хоть, раз камнями запрещено. — На, кума, на, это дело богоугодное. При сем душеспасительном зрелище полагалось присутствовать и королю со своими приближенными. Для Его величества, его супруги и их свиты было отведено место на галерее, опоясывающей базилику над окнами второго яруса. Там и видно хорошо, и солнышко не припекает, и вонь от сжигаемых еретиков не так тревожит тонкое королевское обоняние. Стефан не то, чтобы очень желал присутствовать при казни, но не прийти было немыслимо, это значило бы открыто заявить о своем неповиновении униату Линдиху Авелве, и Церкви. Безумие, потому что сейчас Церковь подобна скале, нависшей над его головой, малейшее неосторожное движение, она упадет, раздавит, и на трон сразу сядет Ренард I Арниери. К сожалению, найдутся те, кто будет этому очень рад, и, пожалуй, Ниана, облачившись во вдовий наряд, вряд ли будет сильно протестовать, что зваться ей придется не королевой, а всего лишь сестрой короля. — Слава Спасителю, сегодня утром он уехал, — шепнул король, усаживаясь в кресло. Рядом с ним, не отходя ни на шаг, держался верный Ориус, но Стефан нет-нет, да оглядывался туда, где расположилась королева и ее дамы. Там сияла бесценной жемчужиной Делия Орберт, чистая, скромная, прекрасная. Стефан уже не считал, что она похожа на Мораг, напротив, он, сравнивая Мораг с Делией, находил в сестре Ориуса все больше достоинств по сравнению со своей первой любовью. Юная девушка держалась чуть в стороне от всех, выделяясь целомудренном белым платьем и золотом распущенных волос среди разряженных фрейлин королевы. Пока что Стефан позволял себе только любоваться, не осмеливаясь заговорить, но уже и в этом для него было заключено огромное наслаждение. — Да, он уехал, — грустно согласился молодой герцог Орберт. — Но смерть моего бедного брата осталась не отомщенной. Для всех энн Ренард невиновен. Как это несправедливо, сир! — Доминик будет отомщен, обещаю тебе, друг мой, — горячо заверил его король, и поморщился от громкого звука труб, ударившего по ушам. У помоста выстроились герольды, готовые зачитывать список прегрешений осужденных на казнь. Самих осужденных на помост затаскивали, потому что ноги несчастных не держали, представляя собой сплошное кровавое месиво. Перед казнью еретиков пытали, вырывая раскаленными клещами признания. Король не отказался бы узнать, признания, собственно, в чем? В каких таких страшных преступлениях? Последователи архиеретика Ефосиана никогда не скрывали своих взглядов, охотно признавались во всем и соглашались со всеми обвинениями, даже самыми безумными. Не противились арестам, пыткам, казням. Так зачем эти зверства? Стефан приписывал их бесчеловечной жестокости униата Линдиха. Прочитав на лице короля отвращение, которое он и не старался скрыть, Ориус покачал головой. Наклонился к своему другу и сюзерену, понизив голос до шепота: — Несчастные, они не заслужили этих мучений. По сути, государь, за что они страдают? Они так же верят в Спасителя, как и мы, так же чтут его заповеди. Но их объявили вне закона и гонят, как диких зверей. Король резко дернулся, со страхом взглянув в бледное, напряженное лицо своего коннетабля. — Герцог, что вы говорите? Уже одни эти слова — преступление! Ефосианцы утверждают, что Спаситель наш сначала был человеком, и лишь потом стал богом! Это святотатство. Ориус, ты же никому не говорил о подобном? Если на тебя донесут, то Линдих Авелве не будет считаться с тем, что ты мой друг. Наоборот, он будет счастлив обвинить тебя в ереси. Ориус бесшабашно и светло улыбнулся — ну почти вылитый Доминик! Какое, все же, счастье —подумал король —что род Орбертов не вовсе пресекся, а продолжится в его друге. — Нет, сир, не тревожьтесь. И это не ересь. Во всяком случае, я так думаю, что это не ересь. Я всего лишь хочу знать, понимаете, Ваше величество? Знать и решать самому, во что мне верить, а не идти, как баран в стаде, подгоняемый хлыстом униата Линдиха. Стефан только молча сжал руку друга, благодаря его за откровенность и призывая к осторожности. За такие слова легко можно было оказаться там, внизу. На помосте. — Ценю твой ум и смелость, друг мой, но все же не рискуй, высказывая вслух подобные мысли. Вокруг слишком много ушей, а у униата достаточно доносчиков. А обвиняемых уже привязали к столбам, в сухой хворост полетели факела, толпа ахнула, со смесью ужаса и любопытства. Между горожанами сновали дельцы, принимая ставки, кто из трех обвиняемых скончается первым, и кто первым закричит. Король редко имел возможность видеть своих поданных так близко. С галереи он легко мог разглядеть их лица, возбужденные жестоким зрелищем, и лица эти казались ему неприятными. Ради этих людей он трудился день и ночь? Ради них старался разумно ограничить повышение налогов и портовых сборов? Воевал со своими магистрами за каждую медную крону, которую те предлагали положить в казну, а он — оставить в карманах своих поданных, наивно полагая, что за эту медную крону ему будут благодарны. Зачем? Они же звери. Вон, один заботливый отец поднял сына повыше, чтобы тот лучше видел, как ярко горят еретики. Захотелось отвернуться, но Стефан заставлял себя смотреть. Это правда жизни, Ваше величество. Любуйтесь. История Ефосианской ереси началась не так уж давно, с полсотни лет назад. Началась буднично до невозможности. Жил-был экселенц Ефосиан, цензор самой низшей, седьмой ступени. К большему то ли оказался неспособен, то ли не имел влиятельных покровителей в униатстве, а посему служил Спасителю где-то в глуши, в лоне, так сказать, девственной природы. И, видимо, от скуки начал философствовать. Стефан, будучи еще кронпринцем, выслушал в королевском колледже целую лекцию по заблуждениям Ефосиана, во время которой ересь сия разбиралась тщательно, по пунктам, и каждый пункт убедительно опровергался лучшими богословами униатства. Так вот, философствовал великий ересиах о том, что ежели каждая человеческая душа есть часть души Спасителя, то между ними ничто не стоит, и стоять не должно. Нет первородного греха, как учит Церковь, а приходит душа в этот мир чистой, как слеза младенца, и не нужны человеческой душе никакие посредники, чтобы общаться со Спасителем. То есть Церковь не нужна, таинства не нужны, не нужны исповеди и водные баптисты для очищения грехов. Все может быть улажено между человеком и Спасителем наедине, в доверительной беседе, так сказать. Чувствуешь, что виновен? Помолись, покайся от сердца, Спаситель добр и любит тебя, он простит. Сам до Вознесения был человеком, а не богом, как утверждают церковники. Ему внятны человеческие страдания. Еще Ефосиан дофилософствовался до того, что Спаситель на небесах, а значит, земное ему не надо, и платить десятину Церкви, соответственно, смысла нет. Хочешь сделать доброе дело? Накорми голодного, подай нищему. На небесах зачтется. Проповеди великого ересиаха пришлись весьма по нраву его пастве. Число последователей росло, как снежная лавина, храмы божии заколачивались повсеместно, экселенцев изгоняли прочь. Зачем они были нужны, если каждый теперь сам мог со Спасителем поговорить, и едва ли не каждый второй утверждал, что Спаситель ему отвечает. Понравилось ли такое положение дел Церкви? Разумеется, нет. Сначала, правда, на Ефосиана обращали внимания не больше, чем на деревенского дурачка. Дескать, кричит что-то себе, ну и пусть кричит. Но когда поток пожертвований в церковную казну стал таять, экселенцы всполошились, еще и как! Ефосиана схватили, подвергли пыткам и заточили в подземелье, в Каверии. Но семена уже были брошены, и целые провинции объявляли себя последователями его учения. В отличие от проповедей церковников оно было простым, понятным и приятным. Возвращаться к старому не хотели, и готовы были отстаивать свою свободу от Церкви с оружием в руках. Предшественник униата Линдиха, экселенц Аурелио потребовал от короля Илиаса Посмертного решительных мер, и тот их предпринял. Бунт был подавлен жестокой рукой, но не везде с должным успехом. Война то затихала, то вспыхивала вновь с новой силой. Несколько городов (уже не деревень), объединившись, объявили себя Вольными землями. Часть их в лоно Церкви и королевской власти вернул Кровавый герцог Арниери, но лишь часть, и меньшую. Для Лагоссы это была тяжкая потеря. Сам же Ефосиан, то ли от заточения, то ли от пыток, но сошел с ума, или, как говорили церковники, в него вселился враг рода человеческого, ибо Спаситель отказался от него. В заточении написал он Книгу Откровений, наполненную странными, непонятными, страшными предзнаменованиями, в которой говорилось о приходе Зверя-Жнеца, который предвосхитит появление Проклятого, о конце света, и тому подобное. Богословы и знатоки ереси говорили, правда, что не нужно все так буквально воспринимать, все это всего лишь метафоры, игра больного ума. Но метафоры, не метафоры, а все труды Ефосиана, написанные до заключения и во время него были строжайше запрещены. За их чтение и хранение следовал арест, пытки и огненное аутодафе. Так постановил униат Аурелио, а сам Линдих Авелве пошел еще дальше, создал орден Гончих Спасителя. Орден занимался только тем, что разыскивал, хватал и казнил еретиков. Огонь взвился так высоко, что в нем уже с трудом угадывались очертания трех человеческих фигур. — Благослови вас Спаситель, люди добрые, — раздался из огня ясный, чистый, полный всепрощения голос одного из сжигаемых. Словно любовь столкнулась с ненавистью, исходящей от толпы горожан. Столкнулась, и победила. Тут же истерически вскрикнула женщина. Кто-то зарыдал. Заголосили дети. На королевской галерее эхом послышался едва слышный стон, это Делия Орберт потеряла сознание. — Сестра, — воскликнул Ориус, пробираясь сквозь ряды юбок свиты королевы. — Делия, радость моя, что с тобой? Король и сам был готов броситься к ней, но он король, короли не могут подчиняться своим желаниям. Он только тревожно вглядывался в бледное нежное личико, запрокинутое под тяжестью золотых кос, но то и дело Делию заслоняли от него дамы королевы, предлагающие ей платки и нюхательные соли. В груди Стефана медленно зрело негодование на униата Линдиха, специально устроившего это жестокое представление. Конечно, Делия слишком чувствительна, добра и невинна, чтобы смотреть на такое! Бедный ангел! Бедный ангел открыла глаза. — Мой король, — слабо прошептала она, протягивая к Его величеству дрожащую руку, и тут уже Стефана не могла удержать на месте никакая сила, никакие соображения о долге и приличиях. Имела значение только эта тонкая рука, которая тянулась к нему, словно он был единственной защитой энны Делии в этом жестоком мире. Юбки почтительно расступились, и король утонул в голубых озерах глаз Делии… или Мораг? Впрочем, это было уже не важно. Он поднес к губам холодные пальчики, страстно мечтая согреть их своим дыханием. — Я здесь, энна Делия! — Мой король, это ужасно. Как вы, такой сильный, такой справедливый, допускаете такое? Голос Делии заставлял Стефана умирать от стыда и воскресать от счастья. Она считает его сильным, справедливым. За спиной Андтарда вырастали крылья. — Энна… — Его величество поступает так, как должен поступать, энна. Мы все должны исполнять свой долг, и вы тоже! Его величество зло поднял глаза на жену, так неуместно и жестоко вмешавшуюся в его разговор с Делией Орберт и его мечты. Но не нашелся, что возразить. Ниана была права. Он поступил, как должен был поступить. Как хороший король и хороший сын Церкви. Но что значит долг, когда на милом лице Делии он читает страх и скорбь? — Ориус, уведи сестру, — велел он своему другу. — Это зрелище не для ее глаз. Да, не для ее глаз, тем паче, что в толпу, сменившую кровожадность на сочувствие, клином врезались Гончие Спасителя, оттесняя горожан по краю улицы, прижимая к домам, вынуждая отступать от эшафота, на котором сгорали осуждённые. Те, кто будет замечен в излишнем сострадании к казненным — будет немедленно схвачен. Кто-то упал. Кто-то закричал. Кого-то увели. Площадь стремительно пустела, оставляя казненных один на один с их мучительной смертью. В замок Стефан вернулся усталым, молчаливым, окруженный такими же молчаливыми придворными. Трудно было сказать, что больше поразило его, смирение сжигаемых, апатия толпы, жестокость Гончих? Следовало бы указать униату на недопустимость подобных публичных казней. Но превыше королевской власти стоит Спаситель, а дух его живет в униате. Церковь старшая сестра Лагоссы, и младшая не может указывать старшей, как ей поступать. Так началось не сегодня, так было с того дня, как Андтарды, Авелве и Арниери разделили между собой всю возможную власть. Король, злясь, содрал с себя камзол, затрещали крючки, один не удержался и был вырван с мясом из гладкого шелка. За дверью послышались торопливые шаги, приглушенные голоса, но никто не осмелился потревожить государя, пребывающего в мрачном расположении духа. Стефан сел в кресло, пнув со злости табурет, потер виски пальцами. Все один к одному. Солидус, подрывающие благосостояние казны. Гончие, наводящие страх на простых людей, которые, между прочим, платят налоги в королевскую казну и поставляют солдат в королевскую армию. Огромное влияние униата Линдиха на дела государства и на каждого, кто к этим делам причастен. Кого-то подкупали золотом, кого-то запугивали железом, а были и такие, кто служил не за страх, а за веру. Со всем этим надо было что-то делать. Но что? Дверь распахнулась, и в королевский кабинет, расположившийся ныне в замковой круглой башне, вошла вереница слуг, которую замыкал Ориус. Вид у герцога Орберта был решительный. Под его бдительным оком слуги быстро и бесшумно накрыли стол и так же бесшумно исчезли. — Сир, я понимаю ваши чувства, но все же вам надо поесть. Стефан кисло посмотрел на подрумяненного поросенка, лежащего на серебряном блюде. Отвернулся. Перед глазами все еще стояли костры на площади Всех Святых. Но за стол сел, и вина себе налил, сделав знак другу, чтобы не стоял столбом, а присоединялся к трапезе. — Как себя чувствует энна Делия? — С ней все хорошо, сир. Орберт расположился в кресле напротив. Собранный, сдержанный, в темных глазах светилась искренняя забота о друге. Раньше Стефан так часто читал ее во взгляде Доминика. Перестанет ли когда-нибудь терзать сердце эта потеря? — Я думал о том, что так больше не может продолжаться, Ориус. Я не чувствую себя королем в собственном королевстве. За каждым моим шагом следит униат и его ищейки, о каждом своем решении я должен отчитываться. А вдруг оно нанесет ущерб Церкви?! Скажи, как мой отец терпел это? Коннетабль обмакнул кусок хлеба в подливу, задумчиво прожевал, а корку кинул в раскрытое окно. Ее тут же подхватила жадная чайка, унесла в клюве. — Наверное, дело в том, что ваш отец многим был обязан лично униату Линдиху. Тот снабжал его деньгами для войн, поддерживал, ну и вообще, они же были большими друзьями в юности. Стефан удивленно отставил кубок. — Правда? Я не знал. — Да, правда, сир. Может быть, пройдет много лет, и кто-нибудь скажет про нас с вами подобное. Дескать, Ориус Орберт был другом короля Стефана, и только поэтому стал коннетаблем и герцогом, а так, он из себя ничего не представлял. Стефан сердито сверкнул серыми глазами. — Ты же знаешь, что это не так. Ориус рассмеялся. — Это все не важно, сир. Я к тому, что у вашего отца были свои причины поддерживать униата Линдиха, а у униата Линдиха были причины поддерживать вашего отца. Но вы с ним не связаны подобными узами. Да, Авелве, Андтарды, Арниери доводятся друг другу родней из-за постоянных внутрисемейных браков. Но для некоторых из них родная кровь, что водица, мой король. Король задумался над этими словами, устремив взгляд туда, где белой морской птицей мелькал парус рыбачьей шхуны. А ведь Ориус прав, еще как прав. Что сделает униат Линдих если молодой король захочет, допустим, ограничить хождение солидус или сравнять их ценность с ценностью королевской монеты? Освободить от брачных обетов нелюбимую Ниану и взять в жены другую женщину? Долго ли он удержится на троне, и многие ли решатся его поддержать, выступив против униата? Личная гвардия предана ему, но она гораздо малочисленнее черной армии Гончих, которые как крысы расползлись по всем углам Лагоссы. А серая гвардия так же ходит в церковь и так же слушает проповеди, и если на проповеди им скажут: «Смерть королю Стефану», что они ответят? А Ориус, поколебавшись, и понизив голос, продолжил: — Я читал труды Ефосиана. Сир, только представьте страну, где нет Церкви, во всяком случае, такой могущественной. Где глава всего король! Представьте, Вольные земли снова часть Лагоссы! Их богатства, их люди, их трудолюбие! И во главе всего этого — вы. Стефан улыбнулся мечтательно, но тут же вздрогнул, словно просыпаясь. — Ты же знаешь, что это невозможно, —торопливо произнес он, отгоняя сладостные мечты, проникшие в его сердце тонким ядом. Да, если бы такое случилось, каким великим королем он бы вошел в историю! Но беда в том, что его уничтожат раньше, чем он сделает первый шаг. А за окном морские охотницы резво выхватывали из воды добычу. Рыба, серебристая, как проклятые солидус, была быстрой, но не быстрее голодных чаек.                                     *** Сбитни либо спали, либо претворялись крепко спящими, как будто сон мог стать преградой между тем страшным, что ходило в ночи, и завтрашним благополучным утром, которое непременно наступит. Нужно только дождаться. В ворота постоялого двора постучали где-то после полуночи. Постучали громко так, настойчиво, деловито. Ренард, и не думающий засыпать, обменялся многозначительным взглядом с экселенцем Людвигом. Смиренный сын святой церкви был настороже, только что воздух не нюхал по-волчьи. В руке тускло светился серебряный кинжал. Ренард помнил, что серебро вроде бы в старину использовали против нечисти, но был уверен, что Гончие носят его исключительно для красоты. Ну, как Личная гвардия носит золотой кант на мундирах. Потому что раньше это раньше, а нынче вся нечисть, гвельфы, великаны и кубетты жили только в сказках кормилиц. Может быть, когда-то и было иначе, Ренард не спорил. Раньше, как говорили, чего только не было, и Спаситель живым по земле грешной ходил, но в дни сегодняшние маловато веры осталось в этом мире. И на одно маленькое чудо не хватит. В ответ на стук где-то вдалеке завыла собака, да так тоскливо, что сердце сжалось. Лошади, привязанные у коновязи, испугались, заржали, забили копытами. Это было странно и немного жутко, потому что так напугать их мог только дикий зверь. Но где это видно, чтобы дикий зверь вежливо стучался в двери? Ни Ренард, ни Людвиг не пошевелились, хотя герцог ощутил, как на затылке у него встают дыбом волосы от предчувствия чего-то недоброго. Понятно, что хозяин, заперший на ночь не только двери, но и окна, даже света не зажег. Молился, наверное, сейчас Спасителю, да и всем старым богам, чтобы пронесло мимо нечисть и все несчастья. Гвардейцы заняли лучшие комнаты в таверне, и спали крепким сном. Гончие же разместились на заднем дворе вместе с людьми энна Ренарда, а самому герцогу и цензору хозяин показал на летнюю пристройку, открытую с трех сторон, где сам предпочитал спать по летнему времени, пока не началась по селу эдакая напасть. Герцог хотел было поделиться с цензором Людвигом своими мыслями по поводу происходящего, но тут экселенц зашипел, как ошпаренная кошка. Аж подбросило цензора третьей ступени. А когда Ренард разглядел, в чем дело, то и сам подскочил. К воротам, облитый лунным светом, со шпагой наголо, шел энн Августин Порто. На лице юноши читалась решимость покончить со всей нечистью разом, или пасть героем. И, раньше, чем Ренард или Людвиг смогли хотя бы рот открыть, чтобы окликнуть этого рыцаря, капитан Личной гвардии Его величества, отодвинул, поднатужившись, засов. И, открыв ворота, шагнул по ту сторону, растаяв в темноте. Экселенц бросился следом, выругавшись так замысловато, что Ренард, оказавшийся в полшага рядом с церковником, чуть было не попросил того повторить еще раз, и помедленнее. Но цензор третьей степени повелительно сделал знак молчать, и оба осторожно вышли со двора, прикрыв за собой тяжелую створку. — Энну Августину, похоже, жизнь не дорога. — Если все обойдется, я сам убью этого храбреца, — пообещал герцог, оглядываясь. Улица была совершенно пуста. Энна Августина не видно было, ни вблизи, ни вдали, ни живого, ни мертвого. Правда, как раз напротив постоялого двора начинались заросли ивняка, ведущие к реке. Темные, как грешные мысли энны Карлины. Может быть, юноша ушел туда, но в тишине не было слышно ни треска веток, ни шороха листьев. Тишина, кстати сказать, была абсолютной, неестественной и тревожила этим. Не было слышно ночных птиц, не надрывались лягушки у реки, испуганно замолкли собаки. Из мира словно высосали все звуки. Но все равно, по мнению Ренарда никакой нечистью тут не пахло, а пахло, к примеру, из ближайшего коровника, еще пахло сыростью от реки. Так же от черного одеяния брата Людвига исходил странный запах, то ли курений, то ли трав, наверное, запах благочестия. Цензор третьей ступени, это ж, можно сказать святой. Но, если отвлечься от всех этих посторонних мыслей, то следует вспомнить, что энн Августин Порто исчез. Это факт, и весьма неприятный. — Что будем делать, экселенц, пойдем искать нашего героя, или, может быть, вернемся и ляжем спать? — осведомился Ренард, обмахиваясь надушенным платком, запах духов все же лучше аромата коровника. — Я бы предпочел второе, но мало ли что с этим дурнем приключится, а я окажусь виновен в том, что капитан Личной гвардии свернул свою благородную шею всего в одном дне пути от столицы. — Любопытные у вас аргументации, энн герцог, — отозвался экселенц, оглядывая темную улицу, оба конца которой тонули в непроглядном мраке. — Но забота о ближнем в любом случае добродетель, и на небесах вам зачтется. Видимо, придется нам разделиться. Идите к началу дороги, к дому старосты, а я пойду, посмотрю, что там в конце. — Как скажете, экселенц. Еще распоряжения будут? Экселенц иронии не уловил, или просто не обратил внимания. — С дороги не сворачивайте. Не нравится мне эта тишина. Да, Ваша светлость, если увидите, или услышите что-то непонятное или пугающее, то осеняйте себя знаком Спасителя и читайте все молитвы, какие знаете. Громко, чтобы я услышал. И глаза лучше закройте. — Вы серьезно? Ренард, аккуратно спрятав платок за широкий манжет, бросил удивленный взгляд на экселенца Людвига. Но церковник уже, крадучись, уходил в темноту. Так и не поняв, шутил экселенц, или нет, но рассудив, что, может быть, Гончие и видят в темноте как кошки, а вот он такой полезной способностью обделен, Ренард решил вернуться на постоялый двор, чтобы взять с собой факел. Еще не хватало заблудиться в темноте, и бродить до утра по селению, оглашая воздух тоскливыми воплями и пугая пейзан. Решил, и даже положил руку на медное кольцо, вделанное в ворота, как что-то холодное вошло под ребра с левой стороны, и еще раз, и еще, а вслед за этим накатила невыносимая боль. И удивление, потому что шагов он не слышал, не слышал ни малейшего шороха и не почувствовал опасности, которая, как оказалось, была совсем рядом. — А вот теперь ты умрешь, — прошептали ему в затылок. Герцог Арниери обернулся, пытаясь увидеть, кто… Рука зацепилась за край плаща, попыталась добраться до черной маски, скрывающей лицо. Но сил не хватило. Герцог упал, чувствуя как в глазах темнеет. Это было не страшно, только до смешного обидно. Последний герцог Арниери убит ударом в спину, в каких-то Спасителем забытых Сбитнях. Отец, должно быть, сейчас ругает его в аду на чем свет стоит. Угасающее сознание услужливо подбрасывало Ренарду на удивление яркие картины: трава, пробивающаяся у забора, густая, терпко пахнущая, в которую он упал лицом. Затем, когда Ренарда волочили по пыльной земле, он увидел луну. Круглую, красную Луну Виноградарей, и подумал, что голубую Луну Рыбаков ему уже не увидеть. Она сначала светила в небе ярко, а потом ее заслоняли какие-то ветви, они беспрестанно шевелились. Наконец, Ренарда столкнули с крутого берега, и он скатился вниз, упав в воду. Течение тут было сильное, так что, возможно, его тело отнесет прямо к стенам королевского замка, в Каверию, и это будет забавно. Герцог вернулся из изгнания, встречайте. Хотя нет, не очень забавно, Ниана не оценит шутки. Бедняжка Ниана, совершившая в своей правильной жизни одну-единственную ошибку, влюбившаяся еще в детстве в Стефана Андтарта. А повзрослев, девица Арниери извернулась ужом, но вышла за кронпринца замуж, и вот теперь вся ее жизнь — это расплата за ошибку. Хотя, так, чаще всего и бывает, вся жизнь расплата за одну единственную ошибку, или за одну - единственную мечту, и не ему судить сестру. В темной речной водешевелились волосы герцога, как белые водоросли. Тело отнесло от берега течением, и прислонило к старой, осклизлой коряге. Намокшая одежда тянула ко дну, кровь из раны смешивалась с речной струей, и смерть была уже так близко, что и сопротивляться ей не было никакого смысла. Зачем сопротивляться неизбежному? Ренард с трудом заставил себя открыть глаза, чтобы в последний раз взглянуть на небо, Спаситель его знает, зачем. Может быть, затем, что во всех романах благородные герои, умирая, смотрели на небо. Но неба не было. Его заслоняла чья-то тень. Тень приблизилась. С бледного, осунувшегося лица на Арниери смотрели знакомые, темные глаза. Смотрели с грустью и тревогой, от которых энну Ренарду стало смешно. Ну, умирает он, и что? Все мы умрем. — Орберт, это ты? Пришел за мной? Ренард улыбнулся в темноту. Ну вот, а говорили, что за душами умерших приходят ангелы или демоны, зависит от того, куда душу надо отправить, в ад или рай. Все врут, как всегда. — Пока нет, — негромко ответила тень, и какая-то сила поволокла герцога Арниери к берегу. Нечеловеческая сила. Не сказать, чтобы Ренарда это сильно обрадовало, потому что рана в спине начала невыносимо гореть, словно туда насыпали горячих угольев. Уткнувшись носом в мокрый песок, энн Ренард пробормотал что-то про желание умереть прямо сейчас, чтобы не мучиться. — Тебе нельзя в Силезию, — голос Доминика был ровным и спокойным, но до герцога потихоньку начало доходить, что для призрака Орберт что-то слишком разговорчив. — Ты же умер,— прохрипел он. — Еще нет. К сожалению. И ты не умрешь. Думать над загадками у Ренарда не было сил, он только прислушивался к тому, что происходит с ним, но ничего не понимал. Вот сейчас рану приятно захолодило, будто к ней приложили лед, и Ренард понял, что правда, не умрет. Во всяком случае, не прямо сейчас. Тень как будто отдалилась. — Я ухожу. Мне пора, прости. — Подожди, Доминик! Зашуршали кусты. Арниери в отчаянии заскрежетал зубами, глотая мокрый песок, пытаясь приподняться. — Доминик! Вернись! Проклятье… Но отозвался на его крик не Доминик. — Вот он, экселенц, жив наш герцог! Заплясали в темноте факела, и на берегу реки сразу стало многолюдно. Но среди множества лиц не было того, которое Ренард хотел сейчас увидеть. — Где Орберт? — Бредит, — сердобольно вздохнул кто-то. — Давайте-ка, братцы, кладем дружно на плащ нашего энна герцога и несем на постоялый двор. Подналяжем. И, раз… Ренард до крови закусил губу, но не застонал, да и не так уж больно ему было, боль уходила, уходила неправдоподобно быстро. Так не бывает. Наверное, он все же умирает, и ничего не чувствует из-за потери крови. — Эта ваша вина, энн Августин, — раздался рядом холодный голос цензора третьей ступени Людвига. — Куда вас понесло в ночи? Где вы были, когда напали на герцога? Энн Августин, едва не плача, оправдывался, говоря что-то про посмотреть и проверить. — Да осторожнее вы! — Несите, несите! Главное, что дышит! — Лекаря бы и рану осмотреть. Под это бормотание Ренард то ли задремал, то ли впал в забытье, время от времени вздрагивая и открывая глаза. Факела в темноте горели неправдоподобно ярко, распускались красными диковинными цветами, на огонь летели ночные мотыльки, вспыхивали и взлетали вверх маленькими живыми искрами. К тому времени, как его донесли до постоялого двора, герцог Арниери уже крепко спал. К счастью, без сновидений. На лоб легла приятная прохлада. Такая приятная, что Ренард улыбнулся, не открывая глаз. Под опущенными веками плавали желто-красные круги, верный признак того, что наступил день, и солнце светит, и он жив. Это было удивительнее всего. А еще его касались пряди теплых волос и чьи-то губы прокладывали путь от шеи до груди, и ниже, к животу, и он знал, вернее, надеялся на то, что знает, чьи они… — Ну вот, вы и приходите в себя, — послышался чуть насмешливый женский голос, и иллюзия развеялась, сменившись чувством гадливости. Герцог открыл глаза. На краю его постели сидела женщина в богатом дорожном платье. Рыжие волосы убраны под сетку из золотых нитей, но несколько прядей выбились на лицо, не юное, но все еще очень красивое. Сияли глаза, умело подведенные золотой краской. Незабываемые для любовников и врагов. Ренард приподнялся на подушках, натягивая покрывало повыше. Но покрывала тут было маловато, доспехи бы пригодились все, целиком. — Энна Регина, какими судьбами? — Мы рады снова видеть вас, Ваша светлость, и видим, что вы тоже нам рады. Пожалуй, еще один холодный компресс вам не помешает. Энна Регина дотянулась до плошки с холодной колодезной водой, стоящей рядом с кроватью, прополоскала там тряпицу, отжала ее, и снова уложила на лоб Ренарда. Герцог стянул влажную тряпицу, и прикрыл глаза, пытаясь хоть немного привести мысли в порядок. Это было трудно. Ночное нападение, было явью или бредом? Сколько дней прошло и что с ним? И откуда здесь графиня Оддиго? — У меня лихорадка? Это было бы естественно после полученных ран и после купания в реке. А еще это бы отлично объясняло ночное явление Доминика Орберта и его странные речи. Бредить на краю гибели — вполне простительно и понятно, куда более понятно, чем обнаружить возле своей постели энну Регину. И куда более приятно. — Легкая, энн герцог. Счастливы сообщить вам, что вашей жизни и здоровью ничто не угрожает. Вам повезло. Но все же, какая удача, что мы ехали той же дорогой, и наш лекарь имел возможность вас осмотреть! Регина улыбнулась краешком алых губ, и пояснила небрежно: — Мы едем ко двору. Как нам сказали, король решил назначить вас на наше место. Желаем вам удачи, энн герцог, и поверьте, она вам очень, очень понадобится. Силезианские копи гиблое место. Вы уж берегите себя. Энна Регина не успела подробно рассказать о том, какое именно гиблое место, эти Силезианские копи, потому что от двери раздался сдержанный кашель. Энн Ренард повернул голову, и обозрел появившегося на пороге, и остановившегося у двери экселенца Людвига. На Регину Оддиго он взирал так, словно та была вторым воплощением ересиаха Ефосиана, только что знаком Спасителя себя не осенял. — Энна, доброго вам дня. Энн герцог будут ли распоряжения? — Завтра мы отправляемся в путь, — хрипло приказал энн герцог, сожалея, что нельзя отправиться в путь немедленно. Но голова неприятно кружилась, как после хорошего кровопускания. Вряд ли он сможет держаться в седле. — Так скоро, энн Ренард? А мы надеялись провести с вами еще день, или два. Регина Одиго повела великолепными плечами, словно дорожное платье из зеленого шелка было ей тесновато в груди. Энн Ренард посмотрел на ее грудь, полную и соблазнительную, с плохо скрытой неприязнью. — Завтра, — повторил он Людвигу. Тот коротко поклонился, и почему-то герцогу показалось, что он целиком одобряет такую поспешность, явно пересиливая себя, экселенц поклонился и энне Регине. — Графиня, простите, но энну Ренарду нужен отдых. Усмехнувшись, энна вышла вон, призывно покачивая бедрами. Повозки графини Оддиго прогрохотали по дороге, ведущей из Сбитней в столицу уже через час. Видимо, очень заторопилась ко двору энна Регина. Ренард мысленно пожелал энне счастливого пути. Чем дальше от него Регина Оддиго, со своей странной, раздражающей манерой говорить «мы», тем лучше.