Розы для короля

      Трактиры в столичном граде Каверии строились по одному старинному образцу — стены без окон, и лишь в крыше, как бычий глаз, огромное круглое отверстие, через которое днем щедро лился солнечный свет, а в непогоду дождевая вода, которая падала в каменный бассейн. Бассейн этот служил важному делу, а именно охлаждению горячих голов тех, кто перебрал хмельного. Охлаждению в буквальном смысле. Буянящих макали туда, пока те не протрезвеют настолько, чтобы вести себя прилично.       Когда Его величество король Стефан и Его светлость герцог Оддиго-Орберт вошли в трактир, солнце стояло в зените, и играло на водяном зеркале золотыми лучами. В радостном свете его мейцмейстер Святой церкви, ожидающий за условленным столом, казался созданием до того несуразным и плюгавым, что короля аж передернуло от возмущения. Вы только гляньте, благородные энны, да на нем же написано, как на церковной доске: мерзавец и предатель. И этому человеку униат доверяет следить за чеканкой солидус! Не иначе экселенц Линдих совсем из ума от старости выжил, потому что Стефан не доверил бы энну мейцмейстеру следить даже за своей кошкой. Но Ориус поручился за то, что это именно тот человек, кто им нужен, а Стефан доверял своему другу. Они оба понимали, что война объявлена, оба знали, что не имеют права на ошибку, и оба чувствовали, что их спасение в быстроте и точности удара. Удар по униату должен быть таким, чтобы Духовный отец Каверии долго был занят зализыванием ран, а не мифическим покушением на его персону, якобы учиненным по приказу Ориуса Орберта. Несколько раз в дом герцога пытались пробиться Гончие, но Королевская гвардия не дрогнула. Дело едва-едва не дошло до стычек, но все же кровь не пролилась, к тайному облегчению Стефана. Молодой король, с особой тщательностью штудировавший историю, знал, что стоит один раз пустить кровь по улицам столицы, ее не остановишь. Тут же вспомнится старая вражда, тут же найдутся желающие учинить беспорядки, дабы без помех резать друг другу глотки, грабить и жечь. Люди, увы, не ангелы, и куда ближе к животным, нежели к святым. Попытка же вызвать Ориуса и Делию Орберт в канцелярию униата для «дачи пояснений» успехом не увенчалась. Король заявил, что ведет свое собственное расследование «в связи с чрезвычайной важностью предмета», и пока оно закончено не будет, Святая церковь в лице экселенца Линдиха может хоть головой о стенку биться, но Орбертов не получит. Бился или нет экселенц головой о стенку, король не знал, его униатство был чрезвычайно чем-то занят последнее время, и даже отказался от своей любимой забавы — сжигания еретиков, хотя, может быть, просто старые в Каверии повывелись, а новые еще завестись не успели. Но в любом случае, этим затишьем стоило воспользоваться. В трактире, куда Ориус привел своего друга и короля, было людно, шумно, но, чисто, и к удивлению Стефана, перед ним поставили весьма недурные свиные ножки с соусом из пряных трав и бахайских специй, подкопченную в дыму очага рыбу, горячий хлеб. А пиво, которое ему налили в оловянную кружку, было вкуснейшим из того, что ему доводилось пробовать, и, в общем-то, вполне было достойно стоять и на королевском столе. — Небедно тут у вас, — удивился Стефан. Ему-то Орберт каждый день твердил о том, как изнемогает народ от церковной десятины и прочих поборов. Тут же, в трактире, если кто и изнемогал, то только от невозможности вместить в свое чрево все, что стояло на столах. — Слава Спасителю, да, — сдержано кивнул хозяин, принимая от Ориуса щедрую плату. — Пока Его величество Стефан правит нами мудро и справедливо, пока униат Линдих молится за нас, грешных, всегда будет что поесть, за что выпить, и что отложить на черный день, дай бог им здоровья и долгих лет. Раньше, бывало, сборщики налогов, что ни день — уже на пороге. Сейчас платим в казну два раза в год, и Спасителя благодарим за короля. Зардевшись от удовольствия, Стефан спрятал нос в кружке с пивом. Губы расползались в улыбке, а вот улыбка Ориуса напротив, стремительно таяла, как масло на жаре. — А я слышал, дерет со всех три шкуры униат Линдих, разве не так? И Гончие распоясались, погромы устраивают, запрещенные книги ищут? Трактирщик строго оглядел герцога Орберта. Проворчал что-то, не очень для того приятное. — А ты не еретик ли часом, парень? Мы в церковь ходим, десятину платим, нам бояться нечего. Пусть боятся те, кто против униата и короля злоумышляют, а мы всем довольны. Правда, ребята? Да здравствует король Стефан! — Да здравствует король Стефан, — дружным хором ответил зал, подняв кружки во здравие Его величества. Душу короля заполнило горячее умиление и любовь к своим подданным. Значит, все не зря. Не зря он сражается с магистрами, пытаясь ограничить старые налоги и не допустить появления новых. Не зря сидит ночами над Каверийски правом, пытаясь сделать суд справедливым, а законы разумными. Значит, ценят, чтят, любят. — Простите, господа мои, но может быть, мы закончим сначала наши дела? Его величество неприязненно уставился на мейцместера, подавшего голос. Голос был под стать всему остальному, неприятный, скрипучий. И сам он был похож на богомола. Длинные руки и ноги, глаза навыкате, вытянутый череп с проплешинами в редких волосах. Король кивнул Орберту, дескать, ты начал все это, ты и заканчивай. Орберт дернул плечом, словно сгоняя докучливую муху, проводил тяжелым взглядом хозяина, вразвалочку удалившегося в свой угол, за высокую стойку, но все же повернулся к богомолу-мейцмейстеру. — Как я уже сказал ранее, все, что от вас требуется, это сделать солидус как можно более негодными к хождению. — И как я уже сказал ранее, это будет вам дорого стоить, — тут же ответил богомол, потирая длинные, сухие пальцы. К еде и питью он не притронулся. Все правильно, подумал Стефан, такой должен питаться только золотом и серебром, как сказочный дракон. Но лучше пусть будет золото, чем железо и кровь. Ориус рассмеялся. — Послушайте, энн мейцмейстер, мы же не спрашиваем вас, куда вы денете то серебро, что останется не у дел вашими стараниями? Но за риск, если угодно, мы готовы заплатить. Богомол поскучнел, поднял очи к отверстию в крыше, изучая сквозь него белые курчавые облачка, проплывающие над Каверией. — За риск? Это вы так называете, благородные энны? Если униат обо всем узнает, он сварит меня живьем в кипящем масле. Собственными святыми руками. Стефан потерял терпение. Да и странно было бы ему, королю великой Лагоссы, сидеть и выслушивать, как торгуется это насекомое. Потомок бесстрашных Андтардов мог быть жестоким, безжалостным, но подлость и мелочность была ему глубоко противна, во всяком случае, он искренне был в этом уверен, как уверен в том, что никогда не совершит подлости сам и не простит ее другому. — И сколько вы хотите получить за свои услуги? — Прежде всего, и я буду настаивать на этом пункте договора, я хочу получить должность при дворе Вашего величества. Стефан оторопел. Ни Ориус, ни, тем более он сам, не называли имен, и вообще, все должно было пройти в сугубой тайне. И тени подозрения не должна была упасть на короля, если все получится, а тем более, если не получится! Герцог Орберт, побледнев, положил руку на пояс, готовый, если понадобится, убить за друга и короля. Богомол-мейцместер, усмехаясь, протянул Его величеству золотой нобль новой чеканки с благородным (вернее, слегка облагороженным) профилем молодого государя. — Вы забыли, сир, что я имею дело с монетами. Узнать вас было совсем не трудно. Так вот. Не важно, какой она будет, эта должность, главное, чтобы я не потерял в жаловании. За почетом не гонюсь. Скромен. И, чтобы предательство моего покровителя, униата Линдиха, не казалось мне таким горьким, я хочу получить еще тысячу золотых. — Восемьсот, — быстро вмешался Ориус, прежде чем король открыл рот, чтобы согласиться, и поскорее покончить с этим. Как ни противно было это признавать, но Стефан почувствовал себя пристыженным. Одно дело разгуливать переодетым по городу, совсем другое, когда тебя поймали за этим занятием. Словно мальчишку за непотребным делом. — Хорошо, восемьсот, — поразмыслив, согласился мейцмейстер. — Золото пусть принесут на монетный двор униата, это никого не удивит и подозрений не вызовет, а я вам обещаю, что уже через дюжину дней оттуда будут выходить не солидус, а дрянь, которую и в руки-то брать не захочется. И, сир, вам лучше поторопиться. До меня дошли слухи, что униат ищет себе нового мейцмейстера. Буквально к празднику молодого вина на мое место назначат нового человека. Стефана, быстро сообразившего, что тут к чему, переполнило чувство гадливости. — Так вы поэтому согласились на эту сделку? Чтобы отомстить за отставку? Энн мейцмейстер препротивнейше усмехнулся, показав редкие желтые зубы. — А вы как думали, мой король? Из любви к Вашему величеству? Знаете, как говорят, рыба ищет где глубже, человек, где лучше. Вот и я ищу. Счастливо оставаться, мои благородные энны. Откланявшись, богомол ушел, оставив короля кипеть тихим негодованием и запивать его холодным пивом. — Нам тоже пора, сир. Сегодня в замок прибывает энна Илсия, ваша бабка, - напомнил Ориус Орберт после неловкой паузы, во время которой король расправлялся со свиными ножками, как с врагами королевства, то есть безжалостно и беспощадно, заедая стыд, отвращение и гнев. Стефан вздохнул, отодвинув опустевшее блюдо. С сытостью пришло умиротворение. Как всегда, возвращаться в замок не хотелось. Наверное, стоит поторопиться со строительством нового дворца, может быть, хотя бы там он будет чувствовать себя королем, а не лицедеем, играющим роль короля, сидящим на троне временно, пока не пришел кто-то, кто справится с этим лучше него. — Давай еще немного побудем здесь, Ориус. Здесь так славно. — Но это может быть опасно, мой король, вас могут узнать. — Ну и что? Меня тут любят, Ориус, ты же сам слышал! Чего мне бояться? Взгляд лучшего друга потеплел. — Вас все любят, мой король, это правда. А пройдет еще немного времени, будут и прославлять. Но я бы хотел ненадолго заглянуть домой, Делия, наверное, тревожится. Бедняжка целый день сидит в четырех стенах, с ней только энна Регина. Мне кажется, у сестры на сердце какое-то горе, сир. Но в чем дело, она не признается. Я попросил жену поговорить с ней, может быть, герцогине удастся узнать, в чем причина печали мой дорогой девочки. Ориус низко склонил голову, вычерчивая на скатерти узоры ножом, между бровей залегла грустная морщинка. Как ни сильно было в Стефане желание еще немного погреться в лучах народной любви, но желание увидеть Делию, при одном упоминании ее имени тут же вспыхнуло огнем в его крови. — Конечно, пойдем, — поднялся он, застегивая плащ и пряча лицо под капюшоном, подальше от греха и зорких глаз. — Моя бабка не видела меня больше двадцати лет, подождет и еще немного! Дом Орбертов изменился, и изменения эти Стефан ощутил, как обиду, нанесенную униатом Линдихом ему лично. Теперь от дома веяло не радушием, а настороженностью, он больше не распахивал приветливо двери, а ощерился патрулем из Личной гвардии, оскалился аркебузами из узких бойниц. Кусты розового жасмина выкорчевали с корнем, дабы под их прикрытием не прокрался лазутчик или убийца. Фонтан осушили, скамьи и вазы унесли прочь. Единственное, что было неизменно прекрасным, это Делия, выбежавшая я к ним навстречу с застенчивой улыбкой. За ней шла Регина Оддиго, но право же, рыжеволосая графиня терялась в тени юной девушки. Ориус обнял сестру, а потом подошел к жене, поцеловал ее в щеку. Следовало честно признать, из них получилась красивая пара, не смотря на то, что нынешняя герцогиня Оддиго-Орберт была старше своего супруга. Всем бы такое счастье! Чувствуя, как краска заливает щеки и шею, Стефан подошел к Делии, жалея, что он ей король и сюзерен, а не брат, не родич, а значит все, на что он может рассчитывать — это на почтительный поклон. Удивительно, но все эти дни, что он не видел Делию Орберт, Стефан, сначала через силу, потом даже с некоторым удовольствием начал разговаривать с женой, терпеливо выслушивал все, что она хотела ему сказать, несколько раз на день присылал слуг осведомляться о ее здоровье. Да и плод, зреющий в ее чреве, начал казаться Стефану желанным. Приятно было осознавать, что после тебя останется продолжение, дитя. Наше светлое, лучшее будущее. Будущее Андтардов и всей Лагоссы. Впервые в отношениях между королем и королевой появилось нечто вроде теплоты. Но стоило ему увидеть Делию, и все исчезло, осталось лишь это лицо в обрамлении золота волос, сияние глаз. И уже странным, кощунственным казалось думать о Ниане. Кто такая Ниана? Навязанная ему отцом и униатом, чужая, нежеланная, нелюбимая. Ошибка. А истина вот она, рядом. Энна Регина радушно улыбнулась королю, и с любовью молодому мужу. — К трапезе все готово. Сир, вы окажете нам честь, отобедаете с нами? Ориус вопросительно взглянул на короля. Но как тот мог отказаться? Стефан надеялся на то, что коннетабль поведет к столу свою супругу и тогда он сможет предложить руку Делии. Но, увы, надежды не оправдались. Герцог повел вверх по лестнице сестру, король же, приуныв, составил пару рыжеволосой герцогине. Та шествовала грациозно, приподняв пышный подол, изящная, как кошка, и, казалось, была поглощена своими мыслями, без сомнения, приятными, потому как на губах энны Регины Оддиго играла улыбка. Но, прежде чем войти в обеденную залу, она на мгновение удержала короля у дверей, прошептав: — Не печальтесь, сир, она любит вас. Стефан вздрогнул. Этот шепот был ответом на его тайные мысли, на его мечты. Король поднял глаза на герцогиню Оддиго-Орберт, опасаясь задать вслух вопрос, который выдал бы его окончательно, рассказал бы графине сокровенное, его желания и надежды на будущее с Делией. Но его желания, видимо, не были секретом для этой женщины, смотревшей на молодого короля с материнской теплотой. — Любит, сир, и очень страдает. Вы знаете, из-за чего. Бедная девочка! Так молода и так несчастна. Любила брата, и потеряла его, любит вас, и знает, что вы принадлежите другой. Увы, доводы рассудка ничто перед голосом сердца. Если вы любите ее, сир, то сделаете все, чтобы это дитя знало в своей жизни одно лишь счастье. Будь мы мужчиной, мы бы так и поступили. Поменяли местами небо и землю ради улыбки Делии. Простите, если наши речи слишком смелые для женщины, сир, но ваша дорогая матушка была нашей сестрой, и мы смотрим на вас, как на своего сына. Стефан с благодарностью поднес к губам белую руку энны Регины. — Благодарю вас, энна, — горячо воскликнул он. — Вы вернули меня к жизни! Когда Стефан переступил порог обеденной залы, ему казалось, что он ступает не по грешной земле, а по облакам. Делия любит его! Ради ее любви, а еще ради того, чтобы открыто назвать ее своей женой и своей королевой, действительно можно было поменять местами небо и землю. Как красиво сказала графиня, и как верно: доводы рассудка ничто перед голосом сердца. Экселенц Линдих кутался в меховую мантию, отмечая на полях книги Исхода мысли для новой проповеди. На помощника, вошедшего без стука, униат поднял усталые, слезящиеся от долгого чтения глаза. В его покоях было слишком мало света, свечи приходилось зажигать чуть ли не в полдень, а работал Духовный отец Каверии часто до самого утра. Так можно и ослепнуть, но Спаситель пока миловал, сохраняя своему смиренному слуге и зрение, и, как надеялся экселенц, разум и силы. — Чем обрадуете меня, друг мой? — Рад сообщить, что все прошло безупречно. Все, как вы желали, экселенц. — Короля восхваляли? Тересий позволил себе тень улыбки. — В двадцать глоток, экселенц. — А наш мейцмейстер? — Был весьма убедителен. Униат Линдих удовлетворенно кивнул. — Очень хорошо! Прошу вас, Тересий, пусть, куда бы Его величество ни пошел, особенно, если решит прогуляться тайно, его окружают наши люди. Пусть восхваляют его мудрость, государственный ум, да хоть неземную красоту, прости, Спаситель. Пусть у мальчишки закружится голова от этих похвал, пусть уверует в собственную непогрешимость. Тересий почтительно поклонился — Как пожелаете. А что потом, экселенц? Униат Линдих задумчиво погладил маленький гипсовый бюст короля Стефана, украшающий с недавнего времени его рабочий стол. Королям положено льстить, вот скульптор и польстил, придав профилю горделивую четкость, подражая старым каверийским образцам. Сделал нос чуть больше, рот чуть меньше, подбородок решительнее, ну и, конечно, добавил портретного сходства с отцом. Если верить скульпторам и художникам, все Андтарды, начиная со Стефана I и заканчивая Стефаном II, были почти на одно лицо. — А потом, Тересий, когда у него закружится голова, мы подведем его к краю пропасти, и… Легкий толчок. Бюст короля, стоящий на краю стола упал к ногам Духовного отца Каверии, и разлетелся на осколки. На столе остался стоять только бюст королевы. Гипсовая Ниана светилась непорочной чистотой, словно святая Лагерда, улыбаясь нежно и чуточку грустно.                                     *** Эти дни, проводящие невидимую, но ощутимую грань между летом и осенью, стали самыми счастливыми для молодой королевы Лагоссы. Словно чудом закончились все ее беды. После того, как было объявлено о ее деликатном положении, ненавистная Делия Орберт исчезла, и больше не появлялась при дворе, муж был внимателен, придворные почтительны. Беременность протекала легко, и Ниана надеялась, что так же легко она в нужный срок разрешится от бремени. В столицу со всех провинций приходили известия о том, что урожай в этом году будет весьма обилен. Осень обещала быть мягкой, зима сытой, словом, было за что благодарить Спасителя. Иногда Ниана тревожилась за брата, но тревожилась уже больше по привычке. Как мудро указал ей экселенц Линдих, герцог Арниери был в состоянии позаботиться о себе сам, а вот ей нужно было думать и о себе, и о том драгоценном плоде, что она вынашивала, и молиться, чтобы родился мальчик. Мальчик закрепит ее положение на троне, да за примером и ходить далеко не надо, и униат то и дело припоминал Ниане королеву Стефанию Железную. День, когда в Каверию прибыла энна Илсия, родная сестра Илиаса Посмертного, и бабка обоих царственных супругов, пришелся на самый конец жаркого лета, на то время, когда с лозы собирали черный, сладкий каверийский виноград, напитавшийся соком, когда Луна Виноградарей сменялась на небе Луной Рыбаков. Ниана с благоговейным изумлением смотрела на хрупкую даму, которая с помощью служанки выходила из дорожного экипажа, опираясь на трость черного дерева. Золотой набалдашник в виде птичьей головы зло сверкнул сапфировыми глазами на тех, кто поклонился недостаточно низко. Дочь легендарной Стефании Железной была стара, очень стара. Ей было, наверное, около восьмидесяти лет, но и самые злые языки не назвали бы ее дряхлой. Годы не разбили энну Илсию, а высушили, как дерево, которое со временем становится крепче железа. Королева почтительно присела перед родной бабкой, которая большую часть жизни провела отшельницей в своих землях, и которую прозвали Святой за ее добрые дела. — Энна Илсия, добро пожаловать! Морщинистая рука, пахнущая яблоневым цветом, снисходительно потрепала ее по щеке, и Ниана почувствовала, как на глаза невольно наворачиваются слезы, столько в этом жесте было теплоты и ласки. И тут же упрекнула себя в излишней чувствительности. С тех пор, как королева узнала о своем новом положении, она готова была плакать и смеяться по любому поводу, но повитухи говорили, что так и должно быть. Приходилось верить. Потому что сама Ниана в том, что касалось женских дел, была так же невежественна, как десятилетнее дитя. Если бы не энна Карлина, правильно истолковавшая некоторые признаки состояния Нианы Арниери, та бы до сих пор считала, что по утрам ее тошнит исключительно из-за королевских поваров, внезапно разучившихся готовить. — Мы так рады тебя видеть, внучка. Поднимись, дай на тебя посмотреть! Цепкий взор по-прежнему ясных голубых глаз оббежал Ниану с ног до головы, задержавшись на еще тонкой талии. — Готовишься подарить наследника королю? Твой отец гордился бы тобой. А где же наш внук? Где Стефан? — Ему пришлось отлучиться ненадолго, энна Илсия, но он позже непременно засвидетельствует вам свое почтение, — смущенно ответила Ниана, которая понятия не имела, где Стефан, и когда он вернется. О таких вещах ей не сообщали, а спрашивать она боялась, опасаясь нарушить хрупкий мир, воцарившийся между ней и супругом в последнее время. К счастью, энна Илсия не была расположена к расспросам. — Ну, позже, так позже. Веди, девочка, где ты там нас решила поселить? Надеюсь, нам не придется карабкаться вверх-вниз по лестницам? Годы уже не те, знаешь ли. Не поверишь, сколько лет мы не видели этот замок, думали, и не увидим уже. Придерживая родную бабку под руку, Ниана провела ее сквозь два ряда почтительно кланяющихся придворных, внезапно осознавая то, что от нее ускользало раньше. Великую силу наследственной власти. Те, кто видел рядом Ниану Арниери и Илсию Андтард видел саму идею преемственности. Вот идет Прошлое, опираясь на руку Настоящего, которое несет в себе Будущее. Жаль, что рядом не было Стефана. А может быть, и к лучшему, что его рядом нет, поджала губы Ниана, гордо вскинув голову, украшенную не белым целомудренным платом, как раньше, а драгоценной короной. Она не только жена короля, она мать будущих королей и принцесс, и уже поэтому заслуживает почтения и поклонов. — Пока служанки возятся с коробами, покажи, где ты живешь, девочка. Мы хотим посмотреть на твои комнаты. В них не слишком холодно? Камины не дымят? В твоем положении нужно держать себя в тепле, но не в духоте. Надо сказать, энна Илсия не просила, она приказывала, а Ниана была из тех, кто привык повиноваться. Так уж ее воспитал отец, поэтому она без возражений повела старую герцогиню в покои, которые больше не делила с королем. Но теперь для этого был благовидный предлог, ее беременность, это успокаивало Ниану и пресекало все злые шепотки. В покоях дочь Стефана I и жену Стефана II встретили деловито суетящиеся дамы, изображающие чрезвычайную занятость под бдительным присмотром энны Карлины Россе. Молодая вдова не только быстро вошла в доверие к королеве, но и забрала власть над ее фрейлинами, кому-то польстив, а кого-то и запугав, но Ниана не жаловалась. Теперь дамы ходили на цыпочках, улыбались заискивающе, были тише воды, ниже травы, и ни одна не смела опоздать к утренней молитве королевы, или к ее отходу ко сну. Вот энну Карлину Илсия Андтард и ухватила за черный парчовый рукав своими цепкими пальцами, заставив повернуться лицом к окну, оглядев ее внимательно, и с какой-то непонятной жадностью. Ниане показалось, что бабка ее побледнела, но дело, конечно, было в том, что после сумрака коридоров они вошли в залитые солнцем покои. — А ты кто такая, красавица? Не Авелве, случаем? Почему мы тебя не знаем? Королева рассмеялась. Оказывается, и старая герцогиня может ошибаться, это было отрадно. Да еще эта смешная старинная, провинциальная манера говорить о себе «мы», такую же Ниана подмечала у графини Оддиго, то есть, простите, теперь уже герцогини Оддиго-Орберт. — Позвольте представить вам первую даму моей опочивальни, бабушка, энну Карлину Россе. Она вдова. — Мы и сами видим, что вдова, - сварливо отозвалась Илсия, пристукнув тростью об пол. — Но скажи на милость, как то, что она вдова, помешает ей быть Авелве? Ниана, как всегда, растерялась было перед напором, но на ее счастье, Карлина Россе осторожно выводилась из пальцев старой энны, присев в почтительном реверансе перед этим властным осколком былых времен. — Вы делаете мне честь таким предположением, энна герцогиня, но нет, я не Авелве. Мои родители умерли, когда я была еще ребенком, я воспитывалась в монастыре. Затем энн Эйлих Россе, бывший магистр Его величества, да будет милостив Спаситель к его душе, увидел меня и удочерил. А потом женился. — А потом умер, — подытожила Илсия Андтард, подцепив пальцем роскошный траурный шелковый шарф, перекинутый через плечо молодой женщины, и рассмеялась, тихо и недобро. — И такое бывает, да. Ладно, дамы, идите-ка все вон, оставьте нас с нашей внучкой наедине. И дамы пошли вон, а что им еще оставалось делать. — Садись, девочка, в твоем положении стоять вредно, а в нашем возрасте вредно так задирать голову, шея заболит, — хмыкнула старуха, снимая с головы хеннин из белой кисеи, и вздохнув, когда волосы были освобождены от тяжелых и острых шпилек. — Ох, как же хорошо, от всех этих кружев только голова болит. Расскажи нам об этих Орбертах, дорогуша. Униат Линдих писал нам, но мы предпочитаем услышать все от тебя. Ниана села рядом, держа спину прямо и не позволяя себе поудобнее вытянуть ноги на бархатную подушку, хотя очень хотелось. А еще ей очень хотелось обладать хотя бы половиной того достоинства, той силы, которая чувствовалось в старой герцогине. Не удивительно, что они с отцом предпочитали видеть друг друга как можно реже. Властная мать и властный сын. Наверное, любви между ними особенной не водилось, а вот она, Ниана, будет любить свое дитя. Всегда. — Орберты… Доминик Орберт был коннетаблем, отец его не то, чтобы одобрял, но считал неглупым человеком и хорошим солдатом, а вы же знаете, для него это было главным. Ориус Орберт друг детства короля Стефана, энна Илсия, они росли вместе и вместе учились... Теперь он еще и муж графини Регины Оддиго, и именуется герцогом Оддиго-Орбертом. Мне пришлось присутствовать при заключении этого возмутительного брака. Поджав губы, королева еще раз припомнила события того вечера, последовательно излагая их своей бабке. Ниана честно старалась не давать волю своей ненависти, но это, наверное, плохо получалось, слишком многое накипело. Обиды, скрытые оскорбления, пренебрежение ее титулом и положением. Но ее подбадривала улыбка Илсии Андтард. Сочувствующая, понимающая. Эта старая женщина достаточно видела на своем веку, чтобы не отчитывать внучку за несдержанность. — С этим нам все понятно, —наконец, махнула она рукой, пресекая красноречивые описания свадебной церемонии, и неприлично счастливого лица энны Регины, заполучившей в мужья молодого мужчину, годящегося ей в сыновья, стыд какой. Никакого достоинства, в отличие от двух других сестер Оддиго, ставших женами герцога Арниери и короля Эйнара I. — А что там с девицей Орберт? Ниана поспешно отвела глаза, с преувеличенным вниманием разглядывая гобелен, украшающий собой простенок между окнами. Она больше не видела Делию Орберт и готова была снисходительно забыть о ее существовании. Самым важным сегодня казалось ее пока еще не рожденное дитя и мир в семье. Почему-то Ниана была уверена, что, стоит появиться ребенку на свет, как Стефан поймет все свои ошибки и наконец-то ответит любовью на ее любовь. — Экселенц считает, что я слишком много значения придаю короля этой девицы, энна Илсия. И я думаю, он прав. Просто я была огорчена некоторой холодностью Стефана, вот и придумала себе… Хрупкое седовласое создание презрительно фыркнуло. — Ты действительно дурочка, или притворяешься, внучка? Если только притворяешься, то ладно, казаться хорошенькой дурочкой было выгодно во все времена, хуже, если нет. Экселенц Линдих может говорить на этот счет все, что угодно. Может высечь свои словеса на каменных скрижалях, и повесть во всех храмах Лагоссы. Это не отменяет простой истины: в том, что касается женщин, униат болван. Как и все мужчины. Поэтому слушай не его, а свое сердце. Королева задумалась. Ее сердце был полно любви к еще нерожденному ребенку, эта любовь вытеснила все, но разве так и не должно быть? Женщина создана для того, чтобы дарить жизнь, все остальное не важно. Видимо, в ее взгляде ясно отражались все эти мысли, потому что Илсия Святая неодобрительно покачала головой. За дверью послышались шаги и шум, и на морщинистом лице старухи тут же засияла улыбка. А когда на пороге появился Стефан, настороженный, натянуто улыбающийся, энна Илсия сразу вскочила и заключила его в любящие объятия, да так резво, что король не сумел ни отступить, ни увернуться. — Наш мальчик, наш любимый внук, ну наконец-то мы встретились! Дай на тебя посмотреть! Спаситель благослови, как ты похож на нашего дорогого брата Илиаса. Просто одно лицо! Настоящий Андтард, кровь сразу видно, не так ли? И расцеловала короля в обе щеки. — А это кто с тобой? Не юный ли Орберт, о котором нам так много говорили? Иди сюда, герцог, мы уже слишком стары, чтобы бегать за красивыми мальчишками, хотя будь мы моложе хотя бы лет на двадцать, уж поверь, мы бы за тобой побегали. Иди сюда, я и тебя поцелую! К изумлению Нианы рассмеялся Орберт, рассмеялся король, а уж Илсия заливалась смехом, как серебряный колокольчик. — К моему огромному сожалению, моя прекрасная энна, я уже женат, но только теперь я понял, какую ошибку допустил, не дождавшись вас! Ориус Орберт почтительно поклонился старой даме, целуя край ее платья. Дочь Стефании Железной ласково потрепала герцога по щеке. — Какой ты милый. Ты приведешь к нам свою жену? Мы не видели энну Регину с тех пор, как она была еще совсем девчонкой, как вы знаете, благородные энны, мы не слишком-то любим покидать свои поместья. Эй, дамы, у вас мозги есть или нет? Хватит пялиться на Его величество, он от ваших взглядов не засияет. Несите вина и угощения. Давайте выпьем, дети мои, за те новые времена, что настали! Не веря своим глазам, Ниана смотрела на то, как Стефан и Ориус послушно садятся в кресла. Выслушивая ласковое кудахтанье пожилой дамы, берут в руки бокалы с вином, говорят энне Илсии ответные любезности, и, кажется, ничуть не тяготятся ее обществом. — Я был весьма удивлен, когда узнал о вашем приезде, энна Илсия, — несмело заметил король, но энна Илсия только рассмеялась, махнув рукой. — Не забивайте себе голову, сир, мы только хотим убедиться, что беременность у Нианы протекает благополучно, первый раз это всегда непросто. Наша мать, королева Стефания приняла нашего первого сына и своего первого внука. Будь живы ваши матери, дети мои, они были бы рядом с вами в эту минуту, но их нет, а значит, это наше дело! Энн Ориус, хитрец вы эдакий, надеюсь, вы тоже скоро станете отцом? Оддиго всегда были плодовиты, а вам теперь нужен наследник. Ниана растеряно пригубила вина, разбавленного водой. Лекари сказали, что чистый напиток вреден в ее положении. Чего-то она не понимала в этом фонтанирующем добродушии. А энна Илсия щебетала и щебетала, словно до этого была вынуждена хранить обет молчания последние полвека, и королеву незаметно стало клонить в сон. Она прислонилась затылком к высокой спинке кресла и прикрыла глаза. — Нам говорили, у вас есть сестра, Ориус, Делия, да? Красивое имя для красивой девушки. У нас есть внучатый племянник в подходящем возрасте, чудесная партия! Молодой, красивый, благородный и холостой. Вы же знаете, как старухи любят устраивать браки. Может быть, устроим свадьбу между ними? Что скажете? Энна Ниана, моментально очнувшись от дремоты с острым, болезненным интересом взглянула в лицо мужа. Тот побледнел. Может быть, и не как смерть, которую, что ни говори, никто не видел, но уж точно сравнялся в бледности с кружевным воротником своей рубашки. Ничего не ответив, Стефан вскочил, опрокинув кресло, и бросился вон. Вслед за ним встал Ориус Орберт, но нашел в себе силы улыбнуться и поклониться с достоинством. — Прошу прощения, энна Ниана, энна Илсия. Мы обязательно вернемся к этому разговору позже, а сейчас, позвольте мне удалиться. Видимо, Его величество почувствовал себя дурно. Это все солнце, мои энны, не стоит волноваться. Осеннее солнце такое коварное! Широко распахнув глаза, Ниана смотрела вслед мужу и коннетаблю. Сердце билось где-то в горле. — Ну что, милочка моя, теперь понимаешь? Сочувственно кивнув внучке, Энна Илсия хлопнула в ладоши, выводя из оцепенения придворных дам. — Эй, вы, чего встали? Немедленно тут все прибрать! А тебе, внучка, мы скажем следующее. Сидя у себя в комнатах и гладя пузо, ты не защитишь ни себя, ни ребенка которого носишь. Хочешь, чтобы он появился на свет? Слушайся нас. И для начала нам нужно вернуть в столицу Ренарда. Этим и займемся. Да не реви ты! Поможем мы твоей беде. И ребенка родишь, и мужа своего обратно получишь. Королева кивнула, размазывая по щекам слезы и глядя на старую герцогиню с отчаянной надеждой. В это мгновение Ниана готова была поверить и врагу рода человеческого, пришествие которого предрекали последователи ересиаха Ефосиана.                                     *** Энн Ренард спускался вниз, по скользкой лестнице, цепляясь за хлипкие перемычки, плечом к плечу с убийцами, насильниками, разбойниками самого худшего разбора, которых правосудие Каверии не сочло возможным отправить в тюрьму или приговорить к виселице. Хотя, силезианские копи с каждым годом требовали все больше рабочих рук, так что приговаривать к каторге начали и за такие преступления, за которые раньше можно было отделаться денежным штрафом в пользу казны, или выселкой на пустоши Мевара. От каторжников энна Ренарда отличало отсутствие цепей на ногах, корзины за плечами, и белая рубашка вместо рубища, отделанная тончайшими кружевами по вороту и по манжетам. Кружева, впрочем, быстро теряли свою девственную белизну, впитывая в себя серую сырость шахты. А когда-то здесь был озеро. Спокойные воды, богатые рыбой. В полдень голубые, как ограненный сапфир, в ненастье серые, словно неотшлифованный алмаз. Рядом с герцогом Арниери спускался его знакомец, не побоявшийся выйти вперед, погладывая на Ренарда не то, чтобы неодобрительно, скорее, с жалостью, как на главою скорбного. К нему в пару был прикован отчаянно кашляющий, хлипкий каторжник, бог его разберет под этой копотью, что он и откуда, но ругался несчастный как выходец из Вольных Земель, поминая в неудобосказуемых сочетаниях Спасителя, униата, и чью-то задницу. — Меня кличут Михаэль. Хват Михаэль, — мрачно представился каторжник, поддерживая на особенно крутых поворотах своего хиреющего на глазах товарища. Сорвись он в шахту, и Михаэлю вряд ли удастся удержаться, каким бы хватом он ни был. — Ну, отмочили вы, энн герцог. Не боитесь? Тут сгинуть — как плюнуть. Ренард поднял голову, взглянув наверх, туда, где светился багрянцем удаляющийся прямоугольник неба. Нет, по правде сказать, он не боялся. Понимал, что глупо лезть в это адово пекло. Но, после того, как он в бреду побеседовал с тенью Доминика Орберта, его словно подталкивало что-то изнутри. Как сказал призрак? Ему нельзя в Силезию? Ну, так он здесь, что дальше? Что дальше, Доминик Орберт? Выйди и скажи! — Боюсь, хват Михаэль? Веришь — не боюсь. А вот сказки слушать не люблю, вырос я из сказок. Кружевной манжет рубашки зацепился за какой-то крюк, вбитый в перила, ткань с треском разорвалась до локтя. Кружево осталось висеть трогательным вымпелом: здесь был герцог Арниери. Скорбим и помним погибшего по собственной дурости наследника короны. — На ближайшие годы я здесь хозяин, а хозяин должен знать, как и что, верно я говорю? Хват Михаэль, подумав, неохотно кивнул. Рассмеявшись, энн Ренард хлопнул каторжника по жилистому худому плечу. Легкие тут же наполнило какой-то тухлятиной, словно там, в непроглядной тьме дна, гнила вся рыба когда-то полноводного озера. Спаситель, как они этим дышат? — Думаешь, прибьют меня тут? И скажут, что сам виноват? Сорвался с лестницы, попал под обвал, нечисть неведомая загрызла. Ну и что? Пришлют кого-то другого. Распнут тут каждого десятого, для устрашения. И я вас уверяю, энн хват, добра это никому не принесет. Я же, в силу капризов, присущих моей светлости, склонен сделать все, чтобы эта адова дыра стала чуть менее адовой. В это время напарник хвата Михаэля чуть не сорвался с лестницы, и был подхвачен герцогом Арниери. Честь, которую он вряд ли осознал, потому что тяжело дышал и явно горел в лихорадке. — Во всяком случае, я сегодня же велю вас расковать. Нечего дохнуть попарно, это прекрасно можно делать и в одиночку. Какое-то время спускались молча. Ренард уже задался вопросом, а будет ли конец этому спуску. — Держитесь рядом со мной, энн герцог, и, даст Спаситель, мы вместе увидим свет дня, — бросил хват Михаэль, нырнув в какой-то тесный отнорок, возникший внезапно из темноты, пока напарник его бормотал очередное богохульство. Герцог пролез следом, сначала задевая плечами стены, потом встав едва ли не в полный рост. То тут, то там, призрачным светом сиял синий лишайник, покрывая потолок причудливыми разводами. Ничего подобного Ренард не видел, протянул руку, чтобы дотронуться до синих узоров, те, почувствовав приближение теплой человеческой руки, вспыхнули еще сильнее. Заметив удивленный взгляд герцога, хват Михаэль усмехнулся. — Говорят, он питается нашими душами. Чем больше покойников, тем больше этой пакости по штольне. Но польза с нее тоже есть, смотрите, как светит. Что твои лампы. За хватом Михаэлем и за энном герцогом, потянулась тощая змея из двух десятков каторжников. Застучали кирки. Порода подавалась без особого труда, как убедился Ренард, отваливалась кусками под ноги, правда, и труд этот был не тем, к которому приучали сына Кровавого герцога. Что он умел? Драться в одиночку против нескольких противников на шпагах, бахайских саблях и нордлингских двуручных мечах. Мог блестяще провести осаду города и организовать его оборону. Знал наизусть Каверианский эпос, все сорок семь глав, написанных сложнейшим стихотворным размером. Когда хотел, мог поспорить с королевским церемониймейстером относительно тонкостей дворцового этикета. Кровавый герцог Арниери был весьма требователен к воспитанию единственного наследника. Но вот чего отец не предусмотрел, так это того, что единственный наследник будет махать киркой а копях. Вот бы Доминик сейчас посмеялся. Улыбнувшись своим мыслям, Ренард начал декламировать: — Asparos veis partirum amores Nobilis deim, karamadis, seim. No senis demostenis omes, An amorilis partirum is teim. Sakralis filis fitamimi daid Perektus oris, kalavizis moris. Sakralis notrum geteroli maid, An aurum prosjpere folis. Beleum, isi, stratori neies Falista aprobilis otem, Am omis, osi, camara diseis Lui stanis — oli tantiodem. Non est belevi nobi fore Avisti - cartirum amore! Когда отзвучала последняя строчка сонета, энн Ренард обнаружил, что в шахте царит тишина. Даже хилый напарник хвата Михаэля перестал кашлять кровью, и в глазах у него посветлело на какое-то мгновение, хотя герцог сомневался, что он понял хотя бы слово. — Это, энн герцог, по-каковски будет-то, — робко осведомился Михаэль. — Непонятно ничего, но красиво. — Это, дурья твоя башка, золотой каверианский язык, - прошелестел напарник. — Раньше на нем все говорили, а теперь вот, только сонеты пишут. — И о чем оно? — О любви, дубина, о любви. О вечной любви, которая зажигает и гасит солнца. Кто-то шмыгнул носом. Кто-то шумно почесался. — Это вы сочинили, энн герцог? По лицу Ренарда пробежала тень воспоминаний. — Нет, не я. Но я знал того, кто их написал. Он верил в такую любовь. Кирки снова застучали и вскоре вошли в один ритм, куда более простой, чем ритм сонетов. Когда кто-нибудь находил в породе драгоценный камень, тусклый и неровный, то равнодушно кидал его в корзину за спиной. Породу из-под ног выгребали двое разнорабочих, специально для этого приставленных, они же просматривали влажную грязь на предмет случайной добычи, что оказалось весьма кстати, энн Ренард, имеющий в наследстве недурную коллекцию самоцветов всех цветов и размеров оказался совершенно не способен отличить простой камень от драгоценного. Дышать было тяжело, от тухлого, влажного воздуха саднило грудь. Ноги утопали в холодной грязи, где-то под грязью были наложены деревянные мостки, но они мало спасали, особенно, учитывая, что каторжники были босы, в отличие от герцога. Каторжники поглядывали на него с сочувствием, что удивительно. Он-то ожидал злобы, или насмешек. — Отдохнули бы вы, ваше герцогство, а то умаетесь к вечеру, подняться наверх не сможете, мы уж ученые, знаем. Ренард только упрямо покачал головой, его удерживал на ногах веселый, злой азарт. Его величество Стефан хотел наказать непокорного родственничка, назначив тенетатом? Ну, так мы будем исполнять свои обязанности в полной мере. Но передохнуть все же потребовалось. Тяжело дыша, герцог Арниери оперся ладонью о стену отнорка, и ощутил, как из глубины шахты рождается странная дрожь, сначала тихая, на границе чувства и предчувствия, потом набирающая силу. Ренард недоуменно взглянул на хвата Михаэля, чумазое лицо каторжника исказил ужас. Кто-то закричал. Кто-то застонал. Эхом от других отнорков неслись молитвы и богохульства, но слышно их было недолго. Гул, идущий из самого сердца убитого озера, легко заглушил человеческие голоса. — Хват Михаэль, — крикнул Ренард. — Что это? — Это смерть. Смерть пришла потоком камней и глины, хлынувшей откуда-то сверху. Этим потоком герцога Арниери, Михаэля и его собрата по цепи унесло в самый конец отнорка, отсекло от остальной шахты непробиваемой стеной. — Тяни его, — прохрипел хват Михаэль, подхватив подмышки хлипкое тело болезного напарника, чьи ноги терялись где-то там, под темной лавиной, а на губах уже пузырилась кровавая пена. — Не надо, — прохрипел тот. — Я чувствую, камень на ногах. Вот и все, друг мой. Ваша светлость, для меня честь умереть рядом с вами. Помню вас… сражались… еще древко стяга перерубили, а я поймал… Гевар мое имя. Гевар Остий. Когда-то энн Гевар. Еще до того… Михаэль неловко сел в мокрую жижу, положил голову умирающего на колени, заботливо пытаясь оттереть грязь с его лица кончиком рваной рубахи. Цепь, раньше соединяющая двух братьев по несчастью, выползла из глиняной стены, как змея, получившая свободу. Камень, раздавивший ноги одного, расплющил звенья, и дал свободу другому. Ренард осторожно взял холодную руку энна Гевара. Нет, не случилось внезапного озарения, он не помнил ни этого имени, ни этого лица. Но этот человек заслуживал теплых слов в посмертии, чтобы не так страшно было уходить в небытие. — Это для меня честь, энн Гевар. — Sakralis filis fitamimi daid, когда солнце любит, тьма гибнет. Как красиво… Энн Гевар закашлялся. — Спасибо вам, энн герцог. Я уже и забыл, как это… вот, возьмите. Вам. На память о энне Геваре, бывшем сержанте пятого пелотона королевской армии. Рука каторжника нырнула куда-то в глубину лохмотьев, извлекла камень. Камень это лег в ладонь герцога Арниери. — Прощайте, благородные энны, я ухожу. Хват Михаэль, вздохнул тяжело, дрогнул плечами и закрыл глаза бывшему сержанту пятого пелотона. — Иди с миром, друг. Мы скоро тебя догоним. Нам совсем чуть осталось. Воздуха тут надолго не хватит. Смотрите, Ваша светлость, как светится ярко эта пакость. Чует наши души. Лишайник на стенах и потолке правда засиял ярче, сияя насмешливым, призрачным светом. — Но хотя бы не в темноте помрем, и то добро. В происходящее и верилось, и не верилось. Ренард кивнул, сел к стене, отстраненно разглядывая странный дар умершего каторжника. Камень с крупный орех, почти полностью выступавший из породы смолянистыми гранями, заключая в себе темноту, но темноту живую. — Это черный изумруд, — подсказал Михаэль, все еще держащий голову Гевара у себя на коленях. — Черный изумруд? Такие бывают? — Да. Не знаю, есть ли где второй такой же. Может, и нет. Больше никому такая диковина не попадалась, уж мы-то все о камнях знаем. Если бы Гевар отдал его надсмотрщикам, его бы освободили от цепей, поставили оценщиком. Прожил бы дольше. Но он не хотел. Голос Михаэля то приближался, то отдалялся, звучал глухо, как прибой за стенами королевского замка. Это означало, что воздух в заваленном отнорке заканчивается. Сколько вдохов ему еще осталось. Два? Три? Десять? Какая разница, конец все равно неизбежен. Надо же, второй раз за такое короткое время он снова умирает. То, что его бросятся откапывать, он сомневался. Многие, в том числе и король, вздохнут с облегчением, узнав, что брата короля завалило в шахте. И винить в этом некого, кроме самого герцога Арниери. Доигрался со своей жизнью, досмеялся. — Прочтите еще что-нибудь, энн герцог. — Лучше молчать, чтобы воздух не тратить. — Да все равно умрем. Хоть не так страшно будет. Делая трудный вдох после каждого слова, Ренард закрыл глаза и начал читать строки, бережно хранимые в памяти. — Amor dolorem, daide viterum, Exprect epistola, favista es odimis… — Lei speranso gradiori steim. Герцог открыл глаза. Рядом сидел Доминик Орберт, кутаясь в плащ. — Не буду напоминать, что я тебя предупреждал. Ренард кивнул, ничуть не удивленный. Он умирает, опять, и опять видит призрак Доминика. Почему бы и нет? Некоторые, говорят, видят ангелов или бесов, а он Доминика. — Предупреждал, не спорю. Знаете, энн коннетабль, никогда не мог понять одного. Энн коннетабль, совсем как когда-то, улыбнулся. Вернее, улыбнулся, совсем, как живой. — Чего же, энн герцог? — Почему ты никому не признался, что сонеты твои? — А зачем? Пусть думают, гадают. Может быть, до чего-то и додумаются. Ты знаешь, этого достаточно. — Я умру? — Умрешь. Но не сегодня. Доминик поднялся, поправил плащ, хотя даже и не плащ, а словно кусок серого дыма, принявший форму плаща. Чего только не привидится. Ренард попытался протянуть руку, чтобы коснуться Доминика, но пальцы словно наталкивались на толщу воды, пытались пройти сквозь нее, и не могли. Вздохнув, герцог оставил эту попытку, смирившись с тем, что у смерти свои законы. — Зато я имел счастье полюбоваться на ваше смазливое лицо, энн конетабль. — Смазливое лицо у вас, энн герцог, мой же лик, по всеобщему признанию, дышал мужественностью и благородством. Ренард помрачнел. Дышал. Да. — Твое тело так и не нашли. — Я знаю. Но, может быть, ты найдешь. Я бы хотел надеяться. Я мучаюсь, Рен. Ты не представляешь, как мне больно. Но у всего есть своя цена. Я готов платить свою. Доминик приложил ладонь к глиняной стене, и она вздрогнула, ожила, кривляясь сотней страшных лиц, но, повинуясь невидимой силе, как волна отхлынула прочь, освобождая проход, унося с собой тело Гевара. Бедняга найдет свою могилу на дне шахты. Тут же в отнорок стал просачиваться воздух, сырой, зловонный, но Ренард дышал и не мог надышаться. Туман перед глазами рассеялся, так же, как туман в голове. Он опять спасен. Доминик… ты привиделся или нет? Конечно, привиделся, говорил разум. Это только в сказках возможно все, даже возвращение с того света. Ах, ну да, еще в житиях святых. Но Ренард Арниери святым никогда не был, да и Доминик Орберт тоже, хотя, если бы нимбом награждали за благородство, честность и верность, то сияние над головой погибшего коннетабля освещало бы всю Каверию. Итак, разум начисто отрицал то, что видели глаза, хотя вопреки ему часть души Ренарда хотела верить в то, что каким-то мрачным чудом Доминик остался в этом мире, пусть не живым, но и не до конца мертвым. Но рассуждать об этом было некогда. Хват Михаэль лежал без сознания, но, слава Спасителю, дышал. Герцог похлопал того по щекам и каторжник открыл глаза. — С добрым утром. Вставайте, друг мой. Умирать будем завтра, на сегодня у меня несколько иные планы. Никогда еще появление энна Ренарда не было таким эффектным, и не вызывало таких противоречивых чувств у благодарных зрителей. Каторжники, увидевшие герцога с Михаэлем на лестнице, грязных, едва карабкающихся, но живых, орали так радостно, будто на их глазах из мертвых восстал Спаситель и пообещал им всем полное прощение. Мартин Вей, с криком: «Мать твою затейницу», кинулся навстречу герцогу, вытащил его на свет божий (что оказалось очень кстати, колени у герцога ощутимо подгибались после всего пережитого) и чуть не задавил его в медвежьих объятиях. Энн Августин горячо бормотал благодарственную молитву. Энна Лавиния буквально корежило от злости. Спокоен и невозмутим был лишь экселенц Людвиг. — Какое счастье, что вы живы, — кисло пробормотал энн Лавиний, когда Ренард прошел мимо него. — Нам доложили, что в штольне был обвал. — Был, — весело согласился энн Ренард. — Но мы его отменили. Да, энн Лавиний, вы свободны от своих обязанностей, не забыли? На ваше место у меня есть свой человек. — Вот как? И кто же? Энн Ренард положил руку на плечо хвата Михаэля. — Познакомьтесь, господа. Мой управляющий, буквально с этого мгновения. Энн Лавиний, можете запомнить этот день навсегда, можете забыть его как страшный сон, но чтобы духу вашего не было на моей каторге. Да, благородные энны, мы желаем ванну и ужин… или уже завтрак? А, не важно. И постель. Да, и начните немедленно расковывать каторжников. Большая деревянная бадья была выстлана изнутри простыней и наполнена горячей водой, от которой шел пар, пахнущий красным ирисом. Такой рос только в озерном краю, флакон масла из его стебля стоил весьма недешево, но энн Ренард не видел причин отказываться от своих привычек только потому, что он на каторге, а не в королевском замке. Рядом, на подносе, стояло вино и фрукты на блюде. У очага, в котором весело плясал огонь, медный кувшин с кипятком, подливать в остывающую воду. Все для того, кто за одну ночь стал легендой силезианских копий. Хорошо чувствовать себя живым. В закрытые ставни скребся ветер с песком, в углу скреблась крыса, но Ренарду было лень запустить в нахалку огрызком яблока, или прикрикнуть на нее. Пусть живет. Пусть все сегодня живут. Герцог задумчиво вертел в руках наследство покойного Гевара. По всему выходило, что хват Михаэль говорил правду. Если извлечь камень из породы, огранить, оправить, драгоценность получится такая, за которую короли будут отдавать свои короны, еще и в очередь встанут. — Я назову тебя Домиником, — пообещал он камню. — Надеюсь, ты не приобретешь отвратительной привычки то и дело исчезать. За дверью раздалось смущенное покашливание Августина Порто. — Ваша светлость, стол накрыт. Мы ждем вас. — Ну, если ждете… Ренард неохотно поднялся из горячей воды, казалось, сырость штольни не выйдет из костей еще долго. Да и во сне вздрагивать есть от чего до конца жизни. Но усталости он не чувствовал. Усталость, как уже знал герцог, навалится позже. Может быть, к полудню, может быть, дня через три, а пока кровь не хотела успокаиваться. Герцог связал ремешком мокрые светлые волосы, взглянув на себя в зеркало с интересом. Из серебряной глубины смотрел все тот же надменный поганец Арниери, ну, может быть, чуть более мутный чем обычно, из-за горячего пара, наполнявшего комнату, но никаких иных изменений энн Ренард в себе не обнаружил. Ни снаружи, ни внутри. За столом, в ожидании позднего ужина, или раннего завтрака, присутствовали все знакомые Ренарду лица, кроме, разумеется, прежнего управляющего. Тот, собрав спешно вещи, уже выехал за ворота Силезии, не дожидаясь рассвета. А новый не знал, куда прятать руки, так и не отмытые добела, и стоял в углу, боясь подойти к столу. Герцог дружески похлопал его по плечу. — Ты спишь, что ли, энн Хват? — Да вроде как и сплю, ваше герцогство. А может, и не сплю, а умер тогда в шахте, а все это мне мерещится, — неловко улыбнулся тот — Не мерещится. Садись к столу, не стой, как униат Линдих за мессой. Разлили по бокалам вино, красное каверийское, белое из Виньеса. — Благородные энны, — начал Ренард Арниери, поднимая свой бокал. — Я определенно начинаю верить в особую благосклонность ко мне энны Фортуны. Не знаю, надолго ли я выбился в ее фавориты, но клянусь честью, чрезвычайно ей признателен. Давайте отпразднуем эту удачу — герцог Арниери все еще жив. — Долгих лет герцогу Арниери! Выпили. Потянулись к еде. Судя по тому, с какой скоростью исчезала еда со стола, до этого всем кусок в горло не лез. Лишь хват Михаэль ел медленно, благоговейно пережевывая каждый кусок, словно заново вспоминая вкус пищи, вина, чистой одежды на плечах. Герцогу было любопытно, не начнет ли морщиться благороднейший энн Августин от присутствия за одним столом с его дворянской персоной каторжника, но нет. Капитан Личной гвардии его величества любезно пододвинул к тому блюдо с куриными ножками в яблочном соусе. Определенно, общество опального герцога пагубно влияло на капитана королевской гвардии. Так скоро и к другим порокам пристрастится! — Ну, теперь, когда вы здесь, энн герцог, верю, все хорошо будет, и нечисть, мать ее затейницу, стороной нас обойдет, — разоткровенничался Мартин Вей, захмелев от сытной еды и крепкого вина. — Нечисть, она же что? Она бабу чуяла, к ней и тянулась. Нечисть чует нечисть. Энна Регина, хоть и графиня-разграфиня, а баба. Стерва. Энн Августин возмущенно дернулся, экселенц Людвиг только усмехнулся, как показалось Ренарду, одобрительно. Сам же Ренард остался спокоен к такой нелестной характеристике, данной графине Оддиго. При желании, энне Регине можно было еще и не то припечатать. И тут в дверь постучали. Мартин Вей осенил себя знаком Спасителя. Экселенц Людвиг поднялся из-за стола. Энн Августин попытался заслонить собой герцога Арниери. Ренард одним глотком допил свое вино и улыбнулся. — Сидите, господа. Если кто-то к нам пришел, то, как новый тенетат силезианских копий, встречу его я. Герцог встал. От двери его отделяли несколько шагов через узкий, темный коридор. Песок, который нанесло за день, скрипел под ногами тенетата жалобно и предостерегающе. Ренард подошел к двери, помедлил мгновение, и открыл ее. Затем вышел на крыльцо, через трещины в котором пробивалась худосочная трава, серебрившаяся при лунном свете. Дорога, проходившая мимо дома, была залита призрачным голубоватым сиянием. По ней удалялся всадник в туманном плаще, на плече у него была чудовищная коса, похожая на те, которыми пользуются крестьяне в сенокос, только больше и страшнее,а за ним шли, ползли, летели бесплотные призраки тех, кто упокоился на дне шахты. Последним герцог разглядел энна Гевара, бывшего сержанта пятого королевского пилона, но тот не полз, тот шел четким шагом легионера и вроде как улыбался. Но вот луна скрылась за темными облаками, и дорога разом опустела, став обычной ночной дорогой, пустынной и унылой. Дверь скрипнула, на крыльцо вышел экселенц Людвиг. Повел носом, словно принюхиваясь к ночным запахам. — Вы что-то видели, энн Ренард? Герцог пожал плечами. — Мне кажется, я видел наглядное подтверждение слов нашего друга Мартина Вея. Думаю, Силезию нечисть больше не потревожит. А вот за Каверию я не поручусь.