Розы для короля

      Ниану морозило в тонкой ночной рубашке, правда, не столько от холода, сколько от страха. Хотя, от холода тоже. В подземелье старого замка, куда она спустилась вслед за энной Илсией, было сыро, мрачно, и пахло плесенью. Но все это, казалось, ничуть не смущало старую даму, и молодая королева тоже старалась ничем не выказывать своего волнения, хотя, странно все это было, странно и непонятно. Старуха разбудила ее среди ночи, и приказала следовать за собой, не дав даже одеться. По потайным переходам герцогиня шныряла шустро, как мышь по родному амбару, узнавая запутанные переходы, похоже, не на глаз, а на ощупь. Ниана едва за ней успевала, ежась в своем тонком ночном одеянии и испуганно поглядывая по сторонам. Тот случай, когда за ней шло по коридору нечто, а потом стучалось в дверь, она старалась забыть, но, конечно, не забыла. Спросить энну Илсию, куда они идут, Ниана не решалась, только поглядывала на тяжелый сверток в руках у герцогини. Старуха несла нечто, завернутое в плотный старинный шелк, сплошь покрытый вышивкой. Несла бережно и благоговейно. На шелке сплетались между собой звери, люди, птицы, знаки. Рукоделие было мастерским, рука твердой, а глаз неведомой вышивальщицы верным. Ниана, как ни старалась, не углядела ни одного неровного стежка, или узелка. Поверх свертка стоял кувшин с длинным узким горлом. — Знаешь, что это? Энна Илсия показала на сверток, глядя на внучку остро и испытующе. Та помотала головой, отчего-то совсем не уверенная в том, что хочет это знать. Спаситель, как же все было хорошо до приезда бабки. Понятно, просто, ясно. А теперь какие-то тайны, от которых мороз по коже. И Стефан снова отдалился, днями и ночами пропадая у себя, и не навещая жену, словно она была в чем-то виновата перед ним. — Твоя мать была Оддиго. Они, хоть и Четвертые с Краю, но все же знали, что это. Но понятно, что рассказать тебе она не успела. Лучше бы твой отец согласился, и отправил тебя к нам, после смерти жены. Ну да ладно, попробуем наверстать упущенное. Это Книга, девочка. — Книга? Ниана осторожно спускалась по скользким от сырости ступеням, опираясь рукой на стену. Перил на старой лестнице не было. Губы невольно задрожали. Упоминание о матери всегда ее огорчало, хотя бы уже потому, что она никак не могла вспомнить ее лица. Хотела, но не могла. В парадной зале замка Арниери висел портрет покойной герцогини, но Ниане трудно было соотнести эту холодную, красивую дамы, чьи рыжие волосы были убраны в жемчужную сетку, с тем образом, что смутно присутствовал в ее воспоминаниях. Что-то нежное, теплое, смеющееся. Но, увы, без лица. Как-то она спросила у брата, помнит ли он мать, Ренард удивился, ответил, что конечно, но ответить на вопрос сестры о том, какой она была, не смог. Или не захотел. — Книга, девочка. Книга, которую, как величайшее сокровище, хранят женщины из рода Арниери. Мы получили ее от матери, Стефании Железной, ты получишь ее от нас, после нашей смерти. Это наше наследство. — Но вы не Арниери, вы Андтард, энна Илсия. — Наша мать была Арниери, Ниана. Значит, в нас кровь Арниери, и в тебе, и в твоей дочери, если когда-нибудь она у тебя будет. Посвети-ка, мы пришли. Энна Илсия извлекла из складок своего широкого одеяния ключ, отперла им дверь в стене, которую время, сырость и паутина сделали почти незаметной постороннему глазу. Вошла, и через несколько мгновений там замерцал теплый свет масляной лампы. Ниана шагнула следом, огляделась. Каморка без окон была почти пустой, если не считать полки с пыльными бутылками и флаконами, и подставки, на которую Илсия положила сверток. Торжественно развернула, явив любопытному и испуганному взгляду внучки тяжелый старинный фолиант в переплете из старой, потертой кожи. Ничего особенного в этой книге не было, ничего страшного или загадочного тоже. Может быть, старуха просто не в своем уме? Воображает то, чего нет. Ниана бросила быстрый взгляд на дверь. Удастся ли убежать? И если да, найдет ли она сама дорогу в свои покои? — Встань напротив, и стой, — приказала Илсия Антард, дернув ее за руку. — Ничего не бойся. Сегодня мы сделаем так, чтобы у тебя родился сын, моя королева. Книга нам поможет. Когда-то она помогла нашей матери, Стефании Железной, зачать и родить короля Илиаса Посмертного и нас. И мы гордимся этим, и ты гордись тем, что твое дитя появится на свет благодаря могущественным силам. Мы, женщины, которые владеют способностью читать эту книгу, можем многое. Мы спасли это королевство от войн и смут, когда король Стефан I уже умирал, если бы не эта книга, династия осталась бы без короля. Спасем и еще раз! Назови свое дитя в честь твоего отца, и нашего сына, Эаром, потому что сегодня мы дадим ему вторую жизнь. — Какая разница, кто родится, — робко подала голос Ниана. — Пусть будет девочка, мы со Стефаном еще молоды, у нас появятся и другие дети. Много детей. Сильные, красивые мальчики и милые девочки, которых Стефан будет любить и баловать, и все вместе они проживут долгую и счастливую жизнь. — Ты глупая курица, Ниана Арниери, — оборвала ее мечтания старуха. — Глупая и упрямая! Ты не хочешь видеть то, что известно уже всем. Стефан не любит тебя. Он влюблен в эту Делию Орберт. Влюблен по уши, и Орберты вертят им, как хотят. Рано или поздно они придумают, как избавится от тебя, дорогуша. И сын, наследник трона, единственное, что спасет тебя. Бездетную жену можно оставить, оставить мать кронпринца, наследника престола, почти невозможно. Для этого Стефану придется переступить через святое, через свою кровь и законы престолонаследия. Мы не думаем, что он решится на это, даже ради девицы Орберт. Ниана обхватила зябнущие плечи руками. Каменный пол холодил ступни через подошвы туфель. Неужели правдой было то, что говорила энна Илсия? Нет, ее не волновало сейчас непонятное могущество непонятной книги, ее беспокоили только слова о Стефане. Если это так… да пусть это не совсем так, лучше сделать все, как говорит бабка. Пусть будет мальчик. Все мужчины хотят мальчиков, так говорили ее придворные дамы. Да и отец всегда был внимателен к Ренарду и не обращал внимания на нее, на девочку. Пусть будет мальчик, только бы никогда не случилось то, что предрекла эта старая ведьма! Самое страшное в ее словах было то, что они заставляли Ниану взглянуть правде в глаза. А она не хотела знать правду! Она хотела жить в своем маленьком уютном мирке, ждать появления на свет своего ребенка и верить в то, что Стефан ее когда-нибудь полюбит, и когда-нибудь все будет хорошо. Ожидание счастья иногда прекраснее самого счастья. Илсия открыла книгу, погладила ломкие, желтые страницы. — И что, вы почитаете из этой книги, и будет мальчик? Вот так просто? — Нет, милочка, все совсем не так просто. Книга поможет тебе и даст желаемое, но взамен потребует кое-что. — Что? — прошептала Ниана. — Жертву. Запомни, внучка, книга всегда берет свое, и лучше дать ей то, что она требует, иначе она возьмет сама, с лихвой. Но об этом мы поговорим после, мы все тебе объясним, когда придет время. Стой смирно. Илсия обошла внучку, поливая пол какой-то красной жидкостью из кувшина, пока не замкнула себя, королеву и подставку в круг. А затем, начала читать из книги, гортанно и четко выговаривая слова на незнакомом языке. Чем-то он был похож на старый каверианский язык, на котором говорили в те времена, когда и Лагоссы-то еще не было. Не было Антардов, Арниери и Авелве, а были старые времена и старые боги, о которых уже все забыли. Но все же Ниана не понимала ни слова. Огонь в масляных лампах затрепетал, запрыгал. По углам ожили тени, зашевелились, как клубок змей. Перед ней, из пустоты, выросла призрачная фигура, сотканная их темноты, тумана и холода. Ниана закричала бы от страха, но горло перехватило. — Добро пожаловать, сын, — рассмеялась энна Илсия, и королева снова подумала, что старуха сошла с ума. Надо было бежать, но Ниана не могла пошевелиться. Все было как в страшном сне. Каморка плавала в каком-то желтом мареве, голос бабки становился то низким, рычащим, то высоким, детским. Призрак протянул руки к королеве, истончился, и, словно дым, без следа впитался в ее живот. В глубине чрева что-то больно сжалось, молодая королева вскрикнула, и потеряла сознание, но перед тем, как ее поглотила тьма, она успела заметить вторую тень, похожую на огромную призрачную двухвостку, которая скользнула следом, найдя прибежище внутри ее живота. Пришла в себя она от того, что энна Илсия бережно похлопывала ее по щекам. Морщинистое лицо выглядело изможденным, серым, каким-то вылинявшим. Королева испуганно обхватила живот руками, пытаясь уловить там биение жизни. — Ребенок? — С ним все хорошо. Видимо, все же ты носила девочку, внучка, но Книга все исправила. Ты родишь короля, и король этот будет воистину великим, поверь нам. Великим и сильным, как никто до него. Тяжело опираясь на руку бабки, Ниана поднялась. Отчего-то хотелось плакать, словно она потеряла нечто очень ценное. Возвращались они в молчании. Дочь Стефании Железной словно утратила всю свою язвительность, и, когда они оказались в опочивальне, сама уложила внучку в постель, взбив подушки и подогрев ей вина с пряностями над маленькой жаровней, ухаживая за ней с неподдельной нежностью. — Иногда приходится вмешиваться в ход вещей, внучка, чтобы заставить судьбу быть к нам добрее, — энна Илсия погладила Ниану по руке. — Мы понимаем, это непросто принять. Королева все еще дрожала. — Вы сказали, что Книга требует жертвы… — Да. Знаешь, чем заплатила наша мать за наше с Илиасом рождение? Рождение детей от больного мужа, который умер, едва королева успела объявить о своей беременности? Детей, один из которых был мальчик, наследник, король с пеленок, со своего первого крика, а вторая, девочка, стала хранительницей старых знаний? Гекатомбой из девяносто девяти здоровых и крепких мужчин. В подвалах этого замка их подвесили вниз головой, и перерезали им вены. Они долго истекали кровью, пока не умерли. И родились мы. И трон устоял, устояла династия. Не такая уж это большая жертва ради спокойствия целого королевства. Если бы король умер, не оставив наследников, Оддиго, Авелве и Арниери перегрызли бы друг другу глотки, и не только они. Каждый, чье имя хоть что-нибудь значило до воцарения новой династии, претендовал бы на трон, и их дети, и дети их детей. Началась бы смута, которая подмяла бы под себя Лагоссу, и та никогда бы не стала тем, чем является сейчас. У тебя бы не было короны, мужа, этого ребенка, ничего из того, чем ты так дорожишь. Ниана слушала, прикрыв глаза, и под веками проплывали страшные картины. — А я, чем заплатила я? За сына? —Ты? Ты ничем. Илсия встала, подошла к окну, за которым плавала в ночном небе голубая Луна Рыбаков. — Платит тот, кто читает Книгу. Но жертва будет. Не думай об этом. Теперь самое главное — твой сын. Он родится сильным и здоровым. Мы защитили будущее Лагоссы. Твоя прабабка одобрила бы все, что мы сделали сегодня. Она была великой женщиной, королева Стефания. Сейчас уже никто не помнит, как это было, а было это так… Было это так. После битвы в Озерном краю, когда войска Андтардов, Авелве, Арниери и Оддиго показали чудеса храбрости и смяли, сокрушили армию тирана Горана Ларвика, закончились старые времена, канули в прошлое старые боги, из пепла и крови появилась Лагосса, верующая в Спасителя. И во главе ее, по общему решению, встал Стефан I Андтард, который женился на Стефании Арниери. Таким образом, дочь одного из союзников стала королевой, вполне достойная награда за вклад в общее дело становления нового порядка. Старый Аббо Авелве стал униатом Лагоссы и первым духовным отцом Каверии, получив, таким образом, в свои руки власть духовную. Когда Оддиго обнаружили, что остались ни с чем, было уже поздно. Затем последовало несколько лет процветания, Стефан I оказался хорошим королем, да и Спаситель был милостив, избавив Лагоссу от недорода и всяческих бед. А потом заболел. Тяжко заболел, слег, и больше не встал. И вот, когда в коридорах замка корону уже делили между собой те, кто поглупее и посмелее, Стефания объявила, что ждет дитя. Через несколько дней король почил с миром, и Стефания, при поддержке униата объявила себя регентом. Потом было несколько заговоров. Кто-то хотел схватить королеву, запереть и править от ее имени, кто-то предлагал убить и ее и ее приплод. Были и такие, кто громко говорил, что королева беременна не от мужа, который был болен и не способен на исполнение супружеского долга. Стефания, прозванная Железной, железной же рукой подавила все бунты, а тем, кто чернил королевскую честь и чистоту крови будущего наследника, вырвали языки на площади. Не прошло и девяти месяцев после смерти мужа, а она разрешилась двойней. Сыном и дочерь. Так трон сохранился за Андтардами. — Нам известно, что наша мать еще много раз прибегала к помощи Книги, и все ради блага королевства, — закончила свой рассказ энна Илсия. — А что это была за тень в короне? — Душа твоего отца снизошла благословить твой плод. — А вторая, страшная, похожая на змею или двухвостку? Илсия нахмурилась. — Не было никакой второй, милая, тебе померещилось. Да ты уже спишь, дитя. Спи. Поверь своей бабке, все будет хорошо. Ниана сонно кивнула, и закрыла глаза. Больше всего ей хотелось спать, а все страшные тайны Книги, все загадки прошлого пусть подождут до завтра. Энна Илсия поправила одеяло, погладила королеву по щеке и вышла из спальни, бесшумно прикрыв за собой дверь. В приемной королевы было тихо, только энна Карлина Россе снимала нагар со свечей, тушила лишние, оставляя только те, что освещали дверь, ведущую в опочивальню ее величества. — Ты вдова Россе. Да? Карлина присела перед старой дамой в реверансе. — Да, энна Илсия. — Будь хорошей девочкой, налей нам вина, да и себе тоже. Получив требуемое, и смакуя густое каверийское маленькими глотками, Илсия Андтард бесцеремонно разглядывала энну Карлину Россе, сидевшую перед ней с безмятежно-спокойным лицом. Моя жизнь проста, говорило это лицо. Просты мои мысли, незамысловаты желания. Я всего лишь красивая женщина, которая недавно похоронила старого мужа, и теперь хочет пожить в свое удовольствие. Вот и все. Но старой герцогине этого оказалось недостаточно. — Что же ты такое представляешь из себя, энна? Карлина пожала плечами. — Вдова магистра, придворная дама королевы, на этом, пожалуй, все. — А кто твои родители, ты знаешь? Карлине Россе за ее недолгую жизнь приходилось столько раз отвечать на этот вопрос, что врать она научилась, что называется, не меняясь в лице. — Нет, энна Илсия. Я росла в монастыре, в дом магистра попала почти ребенком. Почти. Но уже не совсем. Сколько униат Линдих заплатил старику за все это, и как объяснил свой интерес к юной и весьма соблазнительной сиротке, Карлина не знала. Но они быстро договорились между собой. Девочка же получила имя, дом и мужа. И была достаточно умна, чтобы ценить то, что получила. Приходилось, правда, терпеть магистра в постели, но в Каверии было достаточно привлекательных мужчин, чтобы примирить Карлину с этим маленьким неудобством. В остальном же она считала, что ей повезло с мужем. Энна Илсия кивала, и, казалось, не столько слушала, сколько витала где-то в своих мыслях. Потом развернула сверток из шелка, достав книгу, открыв на первой странице. — Посмотри сюда. Можешь прочесть, что здесь написано? Карлина пожала плечами, подошла к старой даме, встав так, чтобы видеть книгу. Странно, она не знала, что означают эти знаки, но все же они имели для нее смысл. — Taie, aichhe. Видящие, владейте. Вдова магистра удивленно взглянула на бабку короля и королевы. — И что это значит? Старая дама улыбнулась, захлопнула книгу. — Ничего особенного, энна Карлина, ничего особенного. Пойдем мы, пожалуй, спать, время позднее, да и тебе пора.                                     *** Его величество со всевозрастающим изумлением изучал донесения с разных концов Лагоссы. Осень — то время, когда в Каверии и других городах рынки не закрываются даже ночью. Народ спешит продать излишки, и купить все, что нужно, чтобы провести зиму в сытости, а то и в достатке. Этот год обещал стать безбедным, ибо урожаи были такими, каких давно не видела Лагосса, но правду говорят, человек предполагает, Спаситель располагает. Лесные пожары, вспыхнувшие из-за жары, подожгли поля. На виноград, готовый для сбора, напала серая гниль, и теперь он не годился и на корм свиньям. И так уже который день подряд, утро Стефана начиналось с того, что он узнавал: где-то случился мор, где-то проливные дожди. Где-то от берегов ушла рыба, и лодки рыбаков возвращаются пустыми. Сначала это вызывало озабоченность, потом тревогу. Теперь же у Стефана темнело в глазах каждый раз, как он читал очередное письмо из провинции, где сообщалось, что покорные слуги Его величества не только не смогут доставить в столицу, в королевские хранилища, десятину от урожая, но и просят Его величества направить им посильную помощь. Иначе — голод. Лагосса голода не знала с тех самых пор, как Андтарды заняли престол и объединили под своей рукой города и веси, лесной край, край озерный и все побережье. Голод пугал, как чудовище из детских сказок, но чудовище с каждым днем становилось все более реальным, подкрадываясь все ближе, по мере того, как таяли надежды Стефана на помощь из Ислега, Бахая, Виньеса и других городов. Перед этой опасностью отступали все иные, надуманные, и не очень, отступала и его вражда с униатом Линдихом. Стефан поднялся из-за стола, прошелся по кабинету туда-сюда, разминая шею, затекшую от долгого сидения за бумагами. Камзол был небрежно брошен на высокую спинку жесткого стула, ветерок с моря пробирался лаской в распахнутый ворот сорочки. Его дед и отец работали не иначе как в присутствии одного-двух секретарей, магистра и пары цензоров. Стефан предпочитал делать это в одиночестве. В одиночестве лучше думалось. Король остановился у окна. Как ему донесли, цены на рынках стали расти и расти неуклонно. Прилавки почти опустели. Торговцы придерживали товар, понимая, что продадут его завтра, гораздо дороже, и с этим тоже следовало что-то делать. Увещевания, а затем и эдикты, особого эффекта не возымели. Следовало бы прибегнуть к наказаниям, но молодой Андтард колебался. Он так часто вспоминал тот случай в таверне, когда его славил простой люд, не зная, что перед ними король. До сих пор эти славословия звучали в его ушах райской музыкой. Нужно было не наказывать, а найти выход, и обеспечить хотя бы столицу всем необходимым. Столица это голова государства, говорил отец. Потеряешь ее — потеряешь все. Бахай, Мевар, Ислег, Виньес и прочие города казались чем-то далеким, точками на карте, цифрами, строчками из донесений. Каверия же лежала у его ног, стоило только выглянуть из окна замка. Стефан со вздохом уселся за стол. Итак, самым важным был вопрос: где взять продовольствие, чтобы пережить наступающую зиму? Королевские зернохранилища были почти пусты, празднества истощили их. Весь год торжества за торжествами. Сначала поминальные службы по королю Эйнару, затем коронационные торжества для кроля Стефана, затем традиционная раздача зерна и масла в честь благополучия королевы и ее плода. Они были щедрыми, Стефан не позволил бы себе опуститься настолько низко, чтобы лишить королеву причитающихся ей почестей только потому, что не любил ее и не желал этого ребенка. Правда, Церковь тоже была щедра, так, словно энна Ниана носила в своем чреве не меньше, чем второго Спасителя. Церковь. Андтард выпрямился. Ну, конечно, почему он не подумал об этом сразу. Кто богаче короля? Униат. У кого под рукой бесчисленные монастыри, храмы, часовни и крипты, а при них хранилища, амбары, кладовые? У Церкви. Конечно, Церковь не любила делиться, но у Стефана было, что предложить взамен! За дверью раздался троекратный церемониальный стук, извещающий, что к его величеству посетитель, из тех, кому разрешено входить без доклада. Таковых было немного. Энна Илсия и энна Ниана, но те с головой ушли в шитье приданного для младенца. Либо униат Линдих и энн Ориус Орберт. Стефан был бы рад сейчас и тому и другому. Вошел герцог Оддиго-Орберт. — Ваше величество, — коннетабль низко поклонился. — Простите, я опять с дурными вестями. — Что на этот раз, Ориус? Пожар, наваднение? — Землетрясение, сир. Сильнейшее, причем там, где раньше его никогда не случалось. Поговаривают о проклятии и конце времен. Стефан растеряно потер лоб. Простолюдье всегда говорит о конце времен, запугивая себя до икоты. В этом нет ничего страшного, поговорят и успокоятся. Но если Церковь начнет кричать об этом с каждой паперти, вот тогда могут возникнуть трудности. В непростые времена чернь предпочитает верить унианту, а не королю. Униату до Спасителя ближе. — Я уже и сам начинаю так думать, — вздохнул он. — Нам нужно зерно, коннетабль. — Да, мой король. И, если позволите сказать, я, кажется, нашел решение. — Говори, а потом расскажу я. Но сначала сядь и налей себе вина. Такая жаркая осень! Жаль, что винограда пропал, лоза обещала быть бесподобной. — Перейдем на белое виньеское, — улыбнулся Ориус, но тут же посерьезнел. — Сир, зерно есть в Вольных землях! Зерно, овощи, яблоки для сидра, мясо. Все, что нам нужно. А у нас пока есть золото. Но кроме золота у нас есть ваша королевская воля. До сих пор Вольные земли официально не признавались, и являются как бы частью Лагоссы. Хотя всем известно, что это не так. А если в обмен на готовность помочь нам, мы пообещаем им официальное признание их независимости, и снятие всех претензий? И мирный договор, скажем, на шесть лет? Стефан бросил быстрый взгляд на карту, где Вольные земли и правда, были нарисованы частью Лагоссы. Всего лишь картинка. Несколько слоев краски и несколько дюймов воловьей кожи, служащих одной цели, польстить самолюбию короля. Стоит ли его самолюбие голода подданных? Нет. — Ориус, это блестящая мысль, и я могу лишь сожалеть, что не додумался до нее сам. Но все это требует переговоров, долгих, и, возможно, опасных. И посланник, скажем прямо, рискует головой. Кого мы отправим туда? Посол должен быть знатен и известен, чтобы иметь право говорить от моего имени. Умен. Смел, но осторожен. И понимать, что одно неверное слово, и нам пришлют его голову в меду. — У нас есть такой человек, сир! Стефан вопросительно взглянул на друга, улыбнувшись при виде его искренней горячности. — Энн Ренард Арниери. Ваша бабка, Илсия, и королева Ниана уже просили вернуть герцога из ссылки, не так ли? Так уважьте их. Верните, и отправьте в Вольные земли. Его отец сжигал там города, так пусть сын восстановит из пепла утраченное! Король покачал головой, отчасти в восхищении планом Ориуса, отчасти невольно сочувствуя энну Ренарду. Сочувствуя самую малость, потому что лучшего применения герцогу Арниери, пожалуй, и не найти, а беречь его наглую голову король никому не обещал. Тому предстояло или добиться успеха, или умереть. Но умереть с честью. Что ни говори, а это почетнее, чем надзирать за каторжниками. — Хорошо, герцог, мы так и поступим. Сегодня же объявлю об этом королеве и энне Илсии, а секретарь пусть составит официальное письмо. Но будут ли удачными эти переговоры, мы не знаем, поэтому предпримем еще кое-что. Я сегодня же отправлю униату приглашение, и поговорю с ним прямо и откровенно. Если он согласится помочь королевству, мы не будем пускать фальшивые солидус в обращение. Ориус вскочил со своего места, посерев лицом. — Сир… Стефан покачал головой, показывая, как ему жаль. — Герцог, разумеется, я добьюсь и снятия с вас всех обвинений. Но сегодня мы должны думать не только о себе, а обо всем королевстве. — Мой король, такого случая нам больше не представится! — Значит, представится другой случай, Ориус. Ориус как-то сразу постарел, поникнув плечами. Стефан и понимал своего друга, и не понимал. Разве он не обещал, что с него снимут все обвинения? Обещал, и добьется. — Ориус… — Сир, ваше слово закон. Герцог Орберт, принужденно улыбнувшись, взглянул в глаза королю. — Как вы скажете, так и будет. Я лишь хотел сказать, что моя супруга, энна Регина, предлагает прислать в королевские хранилища все, что есть в ее поместьях. И, если королева все еще нуждается в услугах моей сестры, энна Делия готова вернуться в замок и приступить к службе при вашей супруге. Сердце Стефана радостно застучало при звуках этого имени, пришлось приложить немало стараний, чтобы не выдать своего волнения. Делия снова будет в замке. Он снова сможет видеть ее, говорить с ней, и, как знать, может быть, ему удастся вызвать девушку на объяснение, рассказать о своей любви. — Мы благодарны энне Регине, Ориус. Передай жене, что Каверия у нее в долгу. И, конечно, королева с радостью примет энну Делию. Как оно будет на самом деле, с радостью, или без оной, Стефан не особенно задумывался. Что значит радость, или не радость королевы, в сравнении со счастьем видеть Делию Орберт каждый день? Энна Регина сказала, что Делия любит его, и Стефан всей душой хотел верить, что так оно и есть. Униат Линдих принял приглашение короля, и принял без промедления. Он был уже немолод, а чем старше становишься, тем острее чувствуешь, как быстро уходит время, утекает сквозь пальцы, как морская вода. Пытаться обогнать его бессмысленно, но Линдих Авелве притязал хотя бы идти с ним шаг в шаг. Худощавый, высокий, в алом и белом, напоминающий морского ястреба, изображаемого на гербе Авелве, он стремительно прошел по коридорам замка, отвечая благословляющим взмахом руки на все приветствия. От крыльев точеного, породистого носа вниз, к тонким губам, шли глубокие морщины, ставшие гораздо заметнее за прошедшие дни, которые он провел над картами, донесениями, письмами. Король, наверняка, был занят тем же самым. Любопытно, сломает ли мальчишку Андтарда это первое бедствие, свалившееся на него так внезапно? Или, может быть, сделает сильнее? Последнее было, прямо скажем, совсем не в интересах духовного отца Каверии, хотя Линдих Авелве считал, что не позволяет личной приязни, или неприязни вмешиваться в его решения. Дело не в том, что он не любит короля, а король не любит униата, ревнуя к власти и почету. А в том, что Стефан непредсказуем и несдержан, в том, что им управляют Оддиго. Он высказывает опасные мысли, о которых униату исправно докладывают, мысли, на грани ереси. Но все же экселенц готов был пойти навстречу королю в эти трудные времена. Если он, разумеется, готов ответить тем же. С этими мыслями униат вошел в рабочий кабинет Его величества, пропитанный солнцем и морской свежестью, по сравнению с которым его келья казалась затхлой норой. Рукав одеяния алой орифламмой зажег воздух, когда эселенц Линдих поднял руку, благословляя молодого короля. — Спаситель с вами, сир, и мои молитвы. Вы желали меня видеть, и я пришел. Удивительно, но на этот раз обошлось без Орбертов, а униат был готов к тому, что говорить придется в присутствии Ориуса и его жены, или его дядюшки, а, может быть, и всех вместе. Король казался взволнованным, но, в то же время, воодушевленным. Мальчишка. Открытая книга для тех, кто умеет читать. И чистый лист для тех, кто достаточно дерзок, чтобы писать на нем. Лицо короля должно быть столь же непроницаемо, как маска, Стефан же весь горел, как свеча. — Садитесь, экселенц Линдих, разговор будет… — Долгим, — подсказал униат, усаживаясь в кресло. — Серьезным, — поправил его Стефан, садясь напротив. — А долгим ли, зависит от нас. Лично я за краткость и откровенность, а вы? Речь пойдет, ни много, ни мало, о благополучии Лагоссы, и терять время на долгие беседы было бы непростительно. Брови экселенца чуть приподнялись, выражая тем самым точно отмерянную долю изумления услышанным. Его, главу Церкви, спрашивают об откровенности. Какая наивность. — Сир, я предпочитаю ратовать не за откровенность, а за пользу, — сухо ответствовал он. — И в этом вы можете на меня полностью положиться. Я не разделяю благополучие Лагоссы, благополучие ее подданных и свое личное благополучие, Ваше величество. Думаю, что вы тоже. — Да, я тоже, — горячо поддержал Стефан. Не усидел, принялся мерить шагами кабинет. — Но если все так, как вы говорите, прошу вас, помогите Лагоссе. Без вашей помощи ей грозит голод! — Неужели, сир? Униат позволил себе улыбку. — Вы лукавите экселенц, притворяясь, будто не знаете о том, какая беда на нас обрушилась! Проливные дожди на севере, засуха на юге, пожары на востоке, и землетрясение на западе нашего королевства! Урожай погублен, на скотину напал мор, и рыба ловится с большим трудом. Тут впору вопросить, за что такая немилость Спасителя? — За неверие и грехи наши, — машинально ответил униат, но тут же спохватился. — Не приписывайте Спасителю людскую ограниченность помыслов, Ваше величество. Так чего вы хотите от меня? Стефан остановился рядом с креслом глядя сверху вниз на экселенца. Нелегко давался ему этот разговор. Линдих Авелве заметил и побелевшие костяшки сжатых пальцев, и подергивание уголка губ. — У Церкви есть запасы зерна, масла, вина, я знаю. В монастырях, приходах, богадельнях. Прошу вас, помогите. — Вы хотите, чтобы я передал в королевские хранилища часть церковных запасов, я правильно понял вас, сир? Зная масштабы бедствий, предположу, что большую часть. Если, конечно, не случится чуда. Голос экселенца был деловит и спокоен, словно они обсуждали сейчас небольшую сделку на пару золотых, а не судьбу Лагоссы. — Чудеса это по вашей части, экселенц. — Не согласен, сир, чудеса творятся по вере нашей. Имеете ли вы достаточно веры для чудес? В королевском кабинете повисло молчание, во время которого Стефан Андтард и Линдих Авелве играли в гляделки. Лицо Его величества было мрачнее тучи, а экселенц был кроток и благостен, как подобает духовному лицу. Первым не выдержал Стефан. «Не мудрено», — хмыкнул про себя экселенц Линдих, катая в пальцах круглые бусины жемчужных четок. — «Маловато у мальчишки опыта. Пока маловато, зато пылок и нетерпелив», — тут же одернул он себя. Пылкие и нетерпеливые короли могут быть опасными противниками уже потому, что действуют быстро и глупо, в то время как ты ждешь от них взвешенных и мудрых решений. И проигрываешь. Не потому что недооценил ум противника, а потому что переоценил его. — Давайте оставим упражнения в схоластике, экселенц. Я не ожидаю от вас бескорыстия, поэтому предлагаю вам сделку. Униат опустил задумчивый взор на перламутр четок, размышляя, не оскорбиться ли ему. Церковь исправно стригла своих овец, взымая десятину, и чеканя солидус, но она и кормила их в голодные времена. И не только пищей духовной. При каждом храме бедняки и нуждающиеся могли раз в день получить кусок хлеба и миску горячей похлебки, немного, конечно, но достаточно, чтобы не умереть с голоду. А сейчас король вел себя как единственный благодетель Лагоссы, выставляя униата эдаким бездушным и бессердечным дельцом. — Я слушаю вас, сир, - произнес он весьма холодно. — Вы оставляете в покое Орбертов, к покушению на вас они не имеют никакого отношения. Униат мысленно сделал себе пометку: надо же, и в такое время мы в первую очередь думаем об Орбертах! — Продолжайте, сир. Стефан поколебался, но все же открыл ящик стола, и бросил перед униатом горсть солидус. Одна монетка упала со стола и покатилась по полу, спрятавшись куда-то под кресло. Линдих Авелве улыбнулся. Достаточно было одного опытного взгляда, чтобы распознать, что эти солидус на большую часть состоят из самой дутой лигатуры, и серебра в них чуть больше, чем в морском песке. Униат взял одну монету, задумчиво покрутил в пальцах. — Вы, вероятно, хотите сказать, что если я открою церковные хранилища, то вы отзовете назад свой приказ подделать церковное достояние? Король молча кивнул. Экселенц сочувственно покачал головой. — Вы еще так молоды, сир. Так молоды и доверчивы! Мой мейнцмейстер продажная душа, что верно, то верно. Но тот, кто продался единожды, продастся и второй раз, запомните это, ваше величество, — голос Линдиха Авелве стал строгим, поучительным. — Так и произошло. Получив обещание денег от Обрета, он прибежал ко мне, чтобы продать уже вас, и не продешевил. Солидус, как и раньше, чеканятся из чистого серебра, Ваше величество. Кроме тех, что мейцмейстер подсунул вам. Не буду спрашивать, сколько вы заплатили ему, но, думаю, вряд ли вам удастся вернуть назад свое золото. Сей верный слуга церкви и короля, вероятно, находится сейчас на полпути к Вольным землям, где намеревается прожить остаток своих дней в довольстве и под чужим именем. Экселенц говорил неторопливо, наслаждаясь тем, как от слова к слову меняется лицо короля. Мальчишка нынче получит отличный урок. Только ради этого стоило терпеть всю эту возню вокруг солидус. Правда, кое в чем он слукавил. Мейцмейстер был мертв, а королевское золото пошло в церковную казну, на добрые дела. Но сама задумка была превосходной, хотя исполнена никудышно. Орберт, а униат не сомневался, что замысел принадлежит ему, слишком настойчиво отирался вокруг церковного монетного двора, и был замечен сразу же. Проследить за ним и мейцмейстером было нетрудно, как и убедить последнего убедительно сыграть свою роль. Но если бы удалось подделать солидус, то не только казна униата потерпела бы урон, но пошатнулось бы доверие к Церкви, а это уже куда страшнее. — Итак, сир? В свете всего вышесказанного, что вы еще можете мне предложить? Экселенц улыбнулся, улыбнулся сочувственно. Почему бы и не посочувствовать тому, кто сам себя загнал в угол? Стефан молчал. Ну, еще бы. Униат неторопливо поднялся со своего места, подошел к королю Лагоссы, покровительственно положив длань ему на плечо, с удовольствием почувствовав, как крепкое плечо вздрогнуло под его пальцами. — Тогда предложу я, мой король. Я отдам соответствующие распоряжения, и Церковь передаст часть припасов королевским хранилищам. Я даже не буду настаивать на том, чтобы вы выдали мне герцога Оддиго-Орберта вместе с семьей, хотя, мне было бы любопытно узнать, что перевесило бы в этом случае, ваша любовь к другу, или любовь к своим подданным, о которой вы так часто говорите. Мое условие будет следующим: в ближайшее же время вы коронуете энну Ниану, сделаете из нее не просто королеву, но вашу соправительницу, полновластную государыню Лагоссы. Стефан поднял тяжелый взгляд, в котором экселенц прочел понимание. Коронация Нианы даст ей законную возможность править в случае его смерти до совершеннолетия наследника. Понимает — и хорошо. Может быть, это понимание заставит Стефана Андтарда задуматься над тем, стоит ли так беспечно пытаться рушить те основы, что поддерживали трон Лагоссы с первого дня ее основания? — Вы хотите сделать из моей жены вторую Стефанию? — Ну что вы, сир, — с удовольствием откликнулся униат. — Достаточно, если она будет первой Нианой. — Я согласен, — помолчав, кивнул король. — Очень хорошо, сир. Униат придвинул к королю чистый лист, другой положил перед собой. — В таком случае, давайте, не мешкая, напишем соответствующие указы, Ваше величество, и обменяемся ими, в знак наших добрых намерений. В кабинете короля воцарилась тишина, которую нарушал лишь скрип перьев по бумаге. Король и униат пришли к согласию. Как и желал Стефан Андтард, после разговора краткого и откровенного.                                     *** Осень в Силезию пришла вместе с перелетными кенариками, мелкой голосистой пичугой. Щебечущее многоцветие стайками садилась на отдых на крыши бараков, на стены, на редкие, чудом уцелевшие деревья возле дома тенетата. Дни все еще были солнечными и теплыми, но ночами становилось все холоднее, а значит, скоро сезон дождей, как подсказал энну Ренарду хват Михаэль. Дожди, рассказал он, затапливали копи, иногда медленно, иногда прорываясь настоящим потоком, подмывая пласты породы. Гибли люди, терялись навсегда богатые самоцветные жилы. Вот герцог Арниери, вместе со своим новым управляющим, и сидел день и ночь над чертежами и планами, пытаясь придумать, как справится с этой бедой. Энна Регина, бывший тенетат, не слишком об этом волновалась. За смерти каторжников с нее никто не спрашивал, а если обнаруживалась нехватка рабочих рук — всегда можно было потребовать новых. Герцог Арниери не считал себя много милосерднее графини Оддиго, но бойня ему претила в любом виде. — А если здесь и здесь прорыть глубокие канавы, чтобы вода собиралась в одном месте? — Аккурат над второй штольней получится, энн герцог. Просочится водичка и затопит нижние ярусы, а там сейчас больше всего народа-то. — Перевести всех с нижних ярусов на верхние, пока вода не уйдет. Укрепить своды. В открытое окно влетел кенарик, покружил, весело чирикая. Уселся на стол, поближе к крошкам, оставшимся от завтрака, попрыгал вокруг, красуясь изумрудной грудкой. Энн Ренард взял несколько крошек на ладонь, протянул птице, замер, подманивая. Хват Михаэль рассмеялся, глядя на это баловство. — Не выйдет, ваше герцогство. Больно пугливые они. И шустрые. Кенарик наклонил голову с хохолком, внимательно рассматривая крошки на раскрытой ладони. Глазки-бусинки хитро блестели. Наконец, решившись, птица подскочила, склюнула крошку, и вылетела в окно. — Надолго они тут? — Да почитай неделю чирикают, потом через горы улетают. Примета у нас есть. Если на голову сядет, то скоро того, помрешь, значит. — И какая же это примета, хорошая, или плохая? Хват задумчиво почесал затылок. — Это кому как, эннн герцог. Так вот, если с нижних ярусов народ убирать, то добыча камней упадет, там же, в глубине, самый сенокос, почитай, полные корзины тянут. А по верхам уже давно все расхватали. Ренард отряхнул руку, взялся за перо и добавил к чертежу пару штрихов. Скопившуюся воду можно отвести на колесо, промывающее породу. — Хват, а вот это уже никого кроме моей светлости не касается. Оговоренное Его величество получит, а все стальное — мое дело. Захочу, и вся каторга под пение псалмов Спасителю займется выращиванием персиков. Любишь персики, хват Михаэль? — Люблю. — Ну вот. Освободившиеся руки направишь на починку бараков. А то кое-где сквозь крыши видно звезды. Составишь список, что тебе для этого понадобится, я распоряжусь, все доставят. Хват Михаэль с уважением покачал головой. — Вас, энн Ренард, нам Спаситель послал. — Не Спаситель, друг мой, а король, так что все благодарности Его величеству. Можешь в письменном виде, он это любит. За окном послышался шум, скрип колес, истеричное лошадиное ржание и сдержанная людская ругань. Герцог, не отрываясь от своего занятия, кивнул хвату Михаэлю, дескать, иди, разберись. Тот исчез и тут же появился уже в компании экселенца Людвига. Цензор третьей ступени был мрачен. — Простите, энн герцог, за вторжение, но вам лучше на это взглянуть. У крыльца с каменными львами стояла телега. Откинув рогожу, Ренард выругался, Гончие отвели взгляд, Августина Порто стошнило в чахлые кусты. Даже хват Михаэль крякнул. — Ну, знаете ли, мои благородные энны, без этого зрелища я бы спал не в пример лучше. Да прикройте же вы это! Мартин Вей, словно очнувшись от забытья, перестал пялится на «это», бывшее не так давно энном Лавинием, бальи графини Оддиго, и накинул на останки рогожу. Кто-то выпотрошил младшего сына барона Роле. Но, словно этого показалось мало, над телом поработали с хладнокровием мясника и каким-то леденящим душу вдохновением. Теперь энн Лавиний больше всего напоминал паука с жутко раззявленным ртом. Конечностей бальи неизвестному кровавому художнику показалось маловато, так он использовал чужие, вероятно, изъяв их у слуг или охраны энна Лавиния. — Надо похоронить… это, — подал голос бледный как смерть Августин Порто. — Но, увы, не в освященной земле, — покачал головой экселенц Людвиг, разглядывающий страшное с холодным отстраненным любопытством. — Церковь запрещает хоронить в освященной земле тех, у кого недостает конечностей или внутренних органов. Это святотатство и кощунство по отношению к таинству смерти, и нашему будущему воскрешению перед ликом Спасителя. Ренард заинтересованно оглядел то бесформенное, что скрыла рогожа. — Да? А мне показалось, что конечностей у энна Лавиния теперь немного больше, чем требуется. Причем торчат они из самых неподобающих мест. Презатейливо торчат, вы со мной согласны? — Но при этом у него нет правой руки и вырвано сердце, энн герцог. Так что хоронить благородного бальи нам придется без заупокойных служб. — И не в Силезии, мать его затейницу, — буркнул Мартин Вей. — Только-только от одной нечисти избавились, так что, новую себе заведем? И ведь кто-то погань эдакую не поленился почти к самым воротам подбросить! Хотя, что при жизни поганью был, что после смерти остался. Ренард обменялся быстрыми взглядами с экселенцем Людвигом. Он сам тут же вспомнил о том, что увидел на дороге в ту ночь, когда живым и невредимым выбрался из-под завала. О чем думал цензор третьей ступени, герцог не знал. На редкость невыразительное лицо было у экселенца. Но дело свое он исполнял на свовесть. — Предоставьте это мне и моим людям, энн Ренард. Герцог кивнул, не желая допытываться подробностей. Главное, чтобы все это закончилось как можно скорее, пока каторгу не подхватила волна страха перед неведомым, что опять вышло на охоту за людскими телами и душами. — Надо сообщить обо всем королю. Это, разумеется, подал голос воплощенная честность, энн Августин. Который, выехав из столицы, с удивлением обнаружил, как мало этой самой честности в мире. А так же справедливости и благородства. — Сообщим, — равнодушно кивнул Ренард Арниери. — Напишем, что энна Лавиния по дороге в столицу растерзал дикий зверь, в качестве доказательства можем представить останки оного энна. Только, если желают убедиться, пусть сами приезжают, раскапывают, и любуются. — А нечисть? Герцог неторопливо поднялся на крыльцо, положил ладонь на потрескавшуюся гриву каменного льва, нагретую солнцем. Обернулся. На губах играла ироничная улыбка, а синие глаза были мрачными, как грозовое небо. — А нет никакой нечисти, энн Августин, вы еще не поняли? Есть разбойники, дикие звери, озверевшие от мухоморов пейзане, да кто угодно есть, но нечисти нет. Уясните это, уже, наконец. Оставшись один, Ренард в раздражении отодвинул чертеж запруды, которая должна была спасти копи от затопления. Легко было иронизировать над Августином Порто, но довольно трудно было отмахнуться от того, что он видел собственными глазами. Чтобы успокоиться, герцог Арниери достал письма от сестры. Ниана писала часто, скучно и многословно. Ренард распечатывал хорошо, если каждое третье ее послание, но и этого хватало, чтобы знать о том, что энн Ориус женился, о том, что сестра беременна, и о том, что в столицу ожидается прибытие энны Илсии. Бабку Ренард видел последний раз в детстве, и уже тогда, как ему казалось, вдовствующая герцогиня была очень стара. Удивительно, что она вообще еще жива. Вскрыв первый запечатанный конверт, лежащий сверху, герцог углубился в чтение, перекатывая в ладони необработанный черный изумруд, подарок Гевара, умершего в шахте, Ренард уже решил, что велит огранить его и вставить в перстень. Бежали перед глазами строчки, и энна Илсия уже упоминалась едва не через слово. Ниана надеялась, что бабка поможет ей уговорить короля позволить брату вернуться ко двору. Ренард хмыкнул. Лично он совсем не жаждал возвращаться ко двору и с утра до ночи любоваться на кислую физиономию царственного родича. Энна Илсия считает, энна Илсия сказала. Энна Илсия ходила к королю, энна Илсия передает любящий привет. Голова неприятно закружилась. Лицо старой энны вдруг наплыло на него, только лицо это смотрело на герцога сквозь толщу зеленоватой морской воды. Ренард тряхнул головой, приходя в себя. Привидится же такое. Хотя, в последнее время ему еще и не такое случалось увидеть. Пожалуй, все же нужно написать сестре ответ. Что-нибудь короткое и успокаивающее. Все хорошо, жив, здоров, чего и вам желаю. Поздравляю с будущим прибавлением. Ну и хватит с нее. Солнце заглядывало прямо в окно, и напекало шею в распахнутом вороте сорочки. Герцог Арниери потянулся, думая о том, что отец, наверное, пришел в восторг, доживи он до этого дня. Может быть, впервые гордился бы дочерью. Молодого герцога перспектива стать любящим дядюшкой принца или принцессы никак не воодушевляла, но, кажется, в таких случаях принято делать вид, что ты разделяешь всеобщее ликование. Мимо дома тенетата прошли ровным строем господа каторжники. Как и обещал, Ренард велел снять с них кандалы, и не побрезговал заглянуть в котлы, из которых тех кормили какой-то жуткой бурдой. После чего с кашеварами была проведена показательная беседа, по результатам которой один был, для убедительности, макнут в оную бурду. После чего в котлах помимо пареной репы, гороха и черной фасоли стало появляться мясо. Не то, чтобы к воротам Силезии стали приезжать обозы с королевской «шелковой говядиной», один капер которой стоил золотой нобль, но изголодавшимся каторжникам и кроли вместе с курами были за праздник. Хват Михаэль говорил, что среди каторжников много бывших военных. Те служили по десять и больше лет, а когда получали освободительный лист, не знали, куда податься. Дома их уже, как правило, никто не ждал, вот и подавались в разбойнички. Ренард вслушался в низкий гул голосов. Потом встал, подошел к окну, боясь вспугнуть мысль, опустившуюся ему на плечо подобно кенарику. Но мысль улетать не спешила, и энн Ренард громко рассмеялся, довольный собой. А ведь это армия, благородные энны! Если собрать всех, кто занят на копях, то получится небольшая, но злая и умелая армия, которая сейчас не подчиняется никому, но это дело поправимое. Причем, армия нигде не учтенная, не контролируемая эдиктами, предписывающими дворянам Первой крови иметь не больше двух сотен вооруженных единиц в личное пользование, дворянам Второй крови и того меньше, и так далее, вплоть до того, что мелкопоместный дворянчик Третьей крови имел право содержать в своем доме лишь шестерых вооруженных охранников. Все это делалось, конечно, для того, чтобы предотвратить возможность вооруженных мятежей и переворотов. Заняв трон именно таким образом, Андтарды больше всего опасались, что и с ними поступят соответственно. Придут, и выкинут прочь, как лазливых щенков. Итак, что мы имеем на сегодняшний день, энн Ренард? Герцог налил себе вина. Пожалуй, впервые с известия о смерти Доминика он чувствовал душевный подъем. Энна Регина почитала главным сокровищем Силезии драгоценные камни, и охотно платила за них цену человеческими жизнями. Герцог склонен был с ней не согласиться. Главным сокровищем Силезии были ее обитатели. Убийцы, фальшивомонетчики, разбойники, и за их преданность вполне можно было заплатить даже знаменитыми силезианскими изумрудами, Арниери никогда не скупились. Вот только любопытно, как далеко может зайти тенетат, распоряжаясь копями и каторжниками, работавшими на них, оставаясь формально в рамках Каверийского права? Герцог подошел к небольшому шкафу, заваленному бумагами. Где-то здесь хранились копии всех королевских указов о правах и обязанностях тенетата. Ну что ж, знания — свет! Над бумагами герцог просидел до вечера, и к ним же велел подать ужин. Но, когда в комнате зажгли свечи, лицо его разгладилось, а синие, как у бахайского кота, глаза, довольно заблестели. Выяснилось, что королей больше всего волновала доля от добычи камней, и вот ее цифру меняли едва ли не каждые пять лет. Все остальное отдавалось целиком на волю тенетата. Вернувшегося экселенца Людвига герцог встретил дружелюбным взмахом ладони, испачканной свежими чернилами и многолетней пылью. — А, экселенц! Сделали доброе дело, похоронили этого несчастного? — Сделал, энн герцог. А по дороге встретил гонца из столицы. Вот, возьмите, вам срочный пакет от короля. — Полноте, экселенц, у моего родича всегда все срочное, — холодно усмехнулся герцог Арниери, но печать все же сломал, и шнур разрезал. В письме официально уведомлялось о предстоящей коронации энны Нианы Арниери, и необходимости герцога на этой коронации присутствовать. А затем, извещал Его величество почерком королевского секретаря, оному герцогу надлежит отправиться чрезвычайным послом в Вольные земли. Ренард отложил письмо, чувствуя, что голова немного пошла кругом. То ли от долгого сидения за бумагами, то ли от таких новостей. В столице явно что-то происходило, и честно сказать, ему в этом участвовать не очень хотелось. — Что-то важное, энн? — Весьма, экселенц, весьма. Нас вызывают в столицу. Будем собираться в дорогу, но не слишком торопясь. Мне еще нужно закончить здесь кое-какие дела. Мимо раскрытого окна промелькнула черная тень ночного нетопыря, на мгновение заслонившая луну. Любопытно, что стоит за этой коронацией и этим назначением? Первая попытка короля договориться с герцогом, или очередная попытка Стефана избавится от своего неудобного родича? Тем более, сейчас для этого был очень удачный момент. Королева ожидает ребенка, а значит, трон больше не шатается под задом Его величества. Отчего-то Ренарду больше верилось в последнее