Розы для короля

Подготовка к коронации Нианы Арниери, хотя и проводилась в спешке, но все же заняла почти всю осень. Король торопил это событие, как мог, торопил униат, энна Илсия, и Ниана тоже выказывала радостное нетерпение. У каждого, разумеется, были свои резоны. Стефан Андтард ждал, что из церковных хранилищ хлынет река зерна и масла, необходимая Лагоссе, чтобы перезимовать без голода и потерь. Пока что припасы сочились весьма скудным ручейком, но экселенц Линдих обещал, что после того, как на голову его духовной дочери возложат корону, все изменится. Стефану только и оставалось, что скрипеть зубами и принужденно улыбаться, потому как униат позаботился, чтобы в Каверии и других городах знали, кого они должны благодарить за то, что голод подошел к их воротам, да пока что остановился на пороге. Церковь, а не короля. Энна Илсия с живостью, которую трудно было ожидать от дамы ее лет, взяла на себя все приготовления, которых с каждым днем оказывалось все больше и больше. Событие было, прямо скажем, не рядовое. Первой и последней королевой Лагоссы, удостоившейся коронации, была Стефания Железная. Пришлось поднять множество декреций, чтобы восстановить забытый уже церемониал, а так же уточнить права Нианы Арниери, как соправительницы Лагоссы. Это Стефан поручил герцогу Оддиго-Орберту, и тот, блюдя интересы своего короля и друга, зло вгрызался зубами в каждый параграф. Ниана же сияла, примеряя наряды и демонстрируя всем наливающийся тяжестью округлый живот. Ах, да, еще в столицу вернулся Ренард Арниери. Думая об этом, король морщился, и утешал себя только тем, что сразу после коронации герцог отправится в Вольные земли, искать мира и помощи у бондов. Король отправил бы его и раньше, но Ниана воспротивилась. Голод, не голод, а она желает, чтобы ее единственный брат присутствовал при столь важном событии, а отказать королеве причин не было. И вот, день, который многие так сильно ждали, и ждали по столь разным причинам, наступил. Серое, низкое небо отразилось в куполе базилики Всех святых, подмешав к золоту изрядную порцию ртути. Серое, стальное море с угрожающим рычанием лизало скалы. Но недостаток цвета в природе искупался пышностью и многоцветием нарядов гостей, прибывших на этот праздник. Золото, серебро, шелка и камчатый бархат, парча и тончайший атлас, меха и драгоценные камни. Стефан мысленно подсчитывал их стоимость и переводил в насущное: в зерно, вино, масло, мясо, птицу, овощи. В голодные дни миска чечевицы дороже миски, наполненной до краев жемчугом. Драгоценности не съешь, золото не выпьешь, хотя, конечно, бедные умрут раньше богатых. Но рано или поздно, и богатые упокоятся рядом с бедными. Ударили колокола, и король одернул себя. Что это за мрачные мысли в такой день? Все будет хорошо! Может быть, не так легко, как хотелось бы, может быть, без жертв не обойдется, но все же у него есть договор с униатом, а если миссия энна Ренарда каким-то чудом завершится успехом, то Лагосса переживет эту зиму и не заметит ни в чем недостатка. Только скорее бы все это закончилось. Стефан деревянными пальцами поддерживал руку королевы, стоически терпя эту пытку. Второй рукой Ниана Арниери, уже прозванная униатом с амвона «Благословенной», придерживала округлившийся живот, умело подчеркнутый кроем платья. Но зато каждый, кто желал, мог убедиться — королева в тягости и готовится подарить мужу наследника. Она выполнила свой долг. А только этого и ждут поданные от своих от правителей — исполнения долга и благополучия. Благополучия для себя, разумеется. Позади царственной четы шелестела энна Илсия, тяжело опирающаяся на руку энны Карлины Россе. Стефан, не поворачивая головы, вслушивался в старческий голос. — Подумайте, каким великим королем будет это дитя, ведь он, еще не родившись, уже примет священное помазание на коронации матери, второе — когда ему нарекут имя, и третье на своей коронации! Такого доселе не было. Это, несомненно, знак! — Да, энна Илсия, — вежливо согласилась вдова магистра. Стефан усмехнулся неприязненно. С Илсией Святой действительно лучше не спорить. Неясно, за какие заслуги дама получила такое прозвище, но терпение, смирение и кротость в их число определенно не входили. О ребенке, вынашиваемом женой, он старался не думать. С одной стороны, полагалось бы радоваться, с другой, этот ребенок стал как бы цепью, связавшей его с Нианой еще прочнее, цепью, которая укрепится сегодня, во время коронации, и разорвать которую будет практически невозможно. Но так же, как эта цепь, крепка была его любовь к Делии Орберт, и он так же был не в силах освободиться от этих уз. Стефан потерял сон и покой, разрываясь между любовью и долгом, и выхода из этого лабиринта надежд и сомнений он не видел. Оставить беременную жену, дочь герцога Арниери, ради никому не известной Делии Орберт? Униат сотрет их в прах и пепел, да и народ Каверии, который, как ни странно, любил Ниану, не поймет своего короля. Все это дни напролет повторял себе Стефан Андтард, но ночью постель казалась ему усыпанной раскаленными угольями, так терзала его любовь и неутоленное желание. Стоило закрыть глаза, и в его сны приходила Делия. Стоило открыть глаза, и он вынужден был думать о Ниане. Пытка, которую не пожелаешь и врагу. От огромных дверей до чаш со Святым огнем проход был выстлан белым бархатом. Взойдя к алтарю, королева преклонила колени на алую подушечку, и замерла, молитвенно сложив руки на груди. Позади нее остановился энн Ренард Арниери, который и ради коронации сестры не оставил своего обычного скучающего вида. Король покосился на вызывающе роскошный черный изумруд, сверкающий на безымянном пальце герцога. Он не любил украшения, был равнодушен к драгоценностям, но этот камень порождал в нем смутную тоску обладания. Такое сокровище достойно сиять в короне, не в той, разумеется, что герцог держал в своих руках, и которую униат должен был в конце церемонии возложить на главу своей духовной дочери, а в короне государя Лагоссы. Зря Стефан надеялся, что ссылка на силезианские копи поубавит в родиче надменности. Ну, да что не сделали каторжники, может быть, сделают бонды Вольных земель. Дальше, на почетных местах, сидели Авелве и Арниери, и весь выводок рыжих Оддиго, дочерей энны Регины, и, конечно, сама энна Регина вместе с Ориусом, а по правую руку от него Делия, как всегда, в белом, на этот раз в белой парче, как невеста. Стефан вздохнул. Если закрыть глаза, то можно представить, что это день их свадьбы, и нет, и никогда не было Нианы и Ренарда Арниери, энны Илсии, униата Линдиха и пресловутого королевского долга, а есть только любовь, и всегда будет только любовь. Стефан был в этом уверен, он бы всегда любил Делию, и в старости так же как в юности она все равно была бы для него прекраснее всех. Служба тянулась и тянулась. Король мечтал и мечтал. Наконец, Ренард Арниери шагнул вперед, чтобы протянуть униату корону, и задел короля широким распашным рукавом верхнего камзола. Король вздрогнул, и поднял глаза. Обычно из высоких витражных окон на молящихся струились потоки разноцветного света, но сегодня солнца не было, за стенами базилики Всех святых клубилась сырая, мглистая непогода, обещающая дождь, а на море с утра висел туман, проклятие рыбаков и мореходов. Поэтому витражи были не прозрачными, а тяжелыми, мрачными. По лицам святых текли капли влаги, словно слезы. Стефану, поднявшему на них глаза, отчего-то стало жутко. Герцог Арниери церемонно преклонил колено, униат взял из его рук корону — золотой обруч с пятью зубцами, каждый из которых украшен крупным драгоценным камнем. Король видел, как Ниана счастливо зажмурила глаза, видел, как спокоен был ненавистный энн Ренард, только у пронзительно-синих глаз, обозначились едва заметные ироничные морщинки, словно все происходящее он находил смешным. С хоров поплыло размеренное «Благослови, Спаситель», и под это пение колени преклонили уже все, кто присутствовал на торжестве, дающем в руки Нианы Арниери власть. Вот только понятно, что властью этой будет пользоваться не она, а другие, те, кто добился от короля согласия на эту церемонию. Корона медленно опустилась на голову королевы, и униат протянул руку своей духовной дщери, помогая подняться с колен уже не просто супругой государя, а государыней. Король, как диктовал этикет, собственноручно накинул на ее плечи мантию из тяжелой парчи. Высокий стоячий ворот был сплетен целиком из жемчужин и алмазов, нанизаных на золотую проволоку. Руки Стефана заметно при этом дрожали. Ладно, ничего, пусть, говорил он себе. Пусть потешат свое глупое самолюбие и униат и Ниана. Пусть жена слушает лестное обращение: Ваше величество. Пока он жив, в положении дел ничего не изменится, а умирать Стефан не собирался. Под благостное пение хора королеву под руки подвели к трону, ради такого случая доставленному из дворца, усадили, в руки дали свод Каверийского права в драгоценном золотом переплете. — Ниана Арниери, клянешься ли ты в верности Лагоссе? — Клянусь! Стефан криво улыбался. Униат разразился речью, к счастью, не слишком продолжительной, благословил всех присутствующих, и придворные неспешной процессией направились в замок. Осталось пережить пир, неизбежный при таком торжестве, и можно будет забыть этот день, как страшный сон. — Да здравствует королева! Да здравствует Ее величество королева Ниана! Стефан поморщился от приветственного крика, ударившего по ушам, стоило ему и Ниане появиться на ступенях базилики. Гвардейцы едва сдерживали ликующую толпу. — Многие лета королеве! Ниана рассмеялась, помахала рукой подданным, исходящим счастливым ревом. Под ноги дочери Кровавого герцога кидали последние поздние розы, алые, как кровь, и, конечно, гордость Каверии — белые осенние, расцветающие тогда, когда остальные увядают, черпающие силы и красоту в холодах и туманах. Король неприязненно наступил на одну, раздавив пышное соцветие. Чему они так радуются? Он, Стефан Андтард, принес эту жертву, чтобы накормить Каверию зимой, а славят Ниану Арниери. Которая сумела за всю свою жизнь сделать только один верный шаг — понесла. И то по недоразумению, о котором молодой государь горячо сожалел. — Ниана Благословенная, роди нам следующего короля! Стефан метнул злой взгляд в толпу, и ускорил шаг. — Энн Ренард, подойдите, — позвал он герцога Арниери, и тот подошел, сразу возвысившись над королем на добрую голову. Из толпы сразу донеслись смущенные женские хихикания, и розы полетели уже не под ноги королю и королеве, а в герцога Арниери. Тот, снисходительно улыбнувшись, поймал одну в воздухе, к восторгу толпы. — Как мило, — кисло улыбнулся король. — Вы уже собрались в дорогу, герцог? Я выполнил каприз вашей сестры, вы присутствовали на коронации, но дела не ждут. Отправляйтесь немедленно. Спаситель вам в помощь. Сидеть на пиру рядом с убийцей Доминика Орберта — это было выше сил короля, и он ни за что не стал бы подвергать такому испытанию Ориуса и Делию. Бедной девочке и так пришлось многое вынести. Герцог поклонился, в знак того, что понял желание короля, и, пропустив вперед Стефана и сестру, подхватил под ручку энну Илсию, осыпая ее комплиментами. Старая дама защебетала что-то, да так кокетливо, будто ей было семнадцать, а не семьдесят. Вслушиваться в щебетание Стефан не стал, и так на душе было муторно и гадко. — Надеюсь, вы всем довольны, энна, — неприязненно бросил он королеве. — О, да, сир, благодарю вас. — Благодарите не меня, а экселенца Линдиха. Ваша коронация стала платой за то, что вот эти люди, что сейчас кричат вам приветствия, не умрут с голоду. И, кстати, отныне и вам придется во всем показать пример умеренности и скромности, в нынешние злые времена королеве нужно… Стефан привычно изливал яд недовольства на жену, за неимением другого подходящего для этого предмета, но обычно кроткая Ниана на этот раз решительно воспротивилась. — Моя коронация не плата, сир, а промысел Спасителя. И не вам оспаривать его благую волю. Что касается умеренности и скромности, то, может быть, обратите свой взор на Орбертов? Парча на энне Делии, если я не ошибаюсь, стоит весьма недешево. А энн герцог недавно приобрел для своей жены дивную диадему из изумрудов. От которой я отказалась именно потому, что сочла подобные траты неуместными в нынешние злые времена. — Вы хотите сказать… - угрожающе начал Стефан, чувствуя, как краска гнева заливает лицо и шею. Слышать из уст жены имя возлюбленной было равносильно оскорблению. Но Ниана не дала ему договорить. — Я хочу сказать, сир, что я королева, а не служанка. И обращайтесь со мной соответственно моему положению! А если хотите кого-то поучать, то поучайте своих фаворитов, а не свою жену! Гордо вздернув подбородок, королева помахала рукой в толпу, выслушав порцию новых пожеланий долгих лет. Стефан замолчал. Не потому, что считал Ниану недостойной разговора, а потому что не знал, что ей ответить. Только вчера он разрешил Ориусу Орберту построить для своей семьи новый дом, рядом с будущим королевским дворцом, и пообещал оплатить работы мастеров из казны. Хорошо, что Ниана об этом еще не знала. До замка, мимо фонтана Трех королев, через Львиные ворота, супруги дошли не глядя друг на друга, и никогда еще привычная, знакомая дорога не казалась Стефану такой долгой. Пока гости развлекались музыкой и сплетнями, пока слуги накрывали столы в большом старинном зале, с потолка которого свисали полотнища королевских штандартов, Стефан поднялся к себе, вроде как чтобы сменить наряд, а на самом деле, чтобы полюбоваться, как будет уезжать в Вольные земли герцог Арниери. Он заслужил это маленькое удовлетворение после всех жертв, что ему пришлось принести. Долго ждать не пришлось. Увидев, как родич выезжает из ворот замка, Стефан дернул щекой. Энн Ренард не соблаговолил сменить парадное одеяние на дорожное, так и выехал во всем своем серебристо-голубом великолепии, и даже солнце ради такого зрелища выглянуло из-за туч, видимо, чтобы придать еще больше торжественности его отъезду. За ним следом потянулся кортеж, в котором черными птицами мелькали плащи Гончих спасителя. Если Арниери потащит их с собой к бондам, убежденные приверженцы Ефосиана его и слушать не будут, хорошо, если вообще отпустят живым. И вот с одной стороны, Стефан Андтард, как король Лагоссы должен был всем сердцем молиться за успех миссии гордеца Арниери, а с другой… с другой, ничто не порадовало бы его больше, чем известие о героической гибели королевского посланника от руки бондов Вольных земель. В этом случае обошлось бы и без объявления войны, все и так знали вспыльчивый нрав герцога, и его любовь лезть на рожон. Чего только стоили одни рассказы о его подвигах на каторге, которые пересказывали друг другу придворные, замирая от восторга. Спуститься в штольню вместе с этим отребьем, оказаться под завалом, выжить! Дамы млели, бросая на Ренарда Арниери жаркие взгляды, расспрашивали о его геройствах на каторге. Энн Ренард только смеялся в ответ. Любопытно, сколько уже успели назначит герцогу свидание этой ночью, и скольких постигнет разочарование. Стефан дернул крючки на камзоле, сердито рассматривая другой, приготовленный для пира. Королева собственной рукой украсила его вышивкой. Как трогательно. Спороть бы всю эту мишуру, жемчужные нити, стоячий воротник, который непременно начнет натирать шею. А еще лучше, издать эдикт, по образцу тех, что ходят в Вольных землях. Который запретит как придворным, так и простым горожанам тратить на свои наряды столь дорогостоящие материалы, как парча, бархат, кружево, дорогие меха и драгоценные камни. Вот взвоют! Король ухмыльнулся, весьма довольный своей задумкой. Ну а что? Скромнее надо быть, благородные энны, бережливее. Еще можно ввести налог на роскошь, для тех, кто все же не пожелает отказаться от привычки наряжаться, как павлин, и, таким образом, пополнить казну после коронации Нианы. Он даже начал облекать эту мысль в нужные словесные формулы, которые потом изложит на бумагу, когда дверь в опочивальню тихонечко скрипнула. — Ориус? Послушай, что пришло мне в голову! Но быстрые шаги и шелест платья принадлежали совсем не Ориусу, и еще до того, как король обернулся, его окутал нежный запах золотистой бахайской розы. Сердце Стефана забилось, как сумасшедшее, потому что запах этих благовоний он сегодня с тайной тоской вдыхал, проходя мимо энны Делии Орберт, но эта была бы слишком безумная надежда, слишком… Легкие девичьи руки несмело легли на плечи короля, и через мгновение он уже сжимал в объятиях ту, о которой так долго мечтал, и которая сама пришла к нему, как доверчивая птичка слетела на ладонь. Стефан несколько раз порывался что-то сказать, излить словами все, что накопилось у него в сердце. Несколько раз порывался преклонить колени перед этим дивным видением. Но энна Делия закрывала его уста поцелуем, нежной змейкой извивалась в его объятиях так, что руки Стефана то и дело оказывались то на ее высокой груди, то на неправдоподобно-тонкой талии. А потом как-то так вышло, что расстегнулись крючки, развязались ленты, упала к ногам энны Делии тяжелая парча, и уже ничто не скрывало от ослепленного короля Лагоссы, как прекрасна его возлюбленная, как совершенна! — Я только ваша, мой король, — шептала энна Делия, едва заметно краснея от смущения. Подхватив на руки свою ожившую мечту, Стефан уложил ее на ложе. — Если это сон, я не хочу просыпаться, — прошептал он в губы Делии Орберт. — Это не сон, — так же тихо ответила она. Это действительно был не сон, а лучше, гораздо лучше. Единственное, о чем Стефан сожалел, спускаясь со счастливой улыбкой на пир, устроенный в честь коронации жены, так это о том, что Делия Орберт исчезла из его опочивальни так же быстро, как появилась, и он не смог в полной мере выказать ей свою любовь и обожание. Его прекрасная любовь исчезла, легкая, словно солнечный лучик, оставив после себя едва заметный запах золотых бахайских роз. Сев рядом с королевой Нианой (какой же невыразительной, пресной и блеклой показалась ему сейчас супруга), он дал знак к началу празднества. Сегодня, похоже, все получили то, о чем страстно мечтали. Ниана Арниери — корону, униат Линдих — коронацию, он — Делию Орберт. Заиграла музыка, к столам на огромных подносах поплыли праздничные блюда. Король нашел взглядом энну Делию, и прочел в ее глазах то, что желал прочесть. Ее голубые очи без слов обещали ему, что они всегда будут вместе. И он так же молчаливо ответил ей: сегодня и всегда, испытывая неимоверное облегчение от того, что вот все и разрешилось. Качнулись весы, на одной чаше которых лежала его любовь, а на другой нелюбовь, но долг и брак. Качнулись как раз тогда, когда он уже решил, что в его жизни не будет места счастью. Делия, этот ангел, вручила ему себя, и Стефан чувствовал великую ответсвенность этого дара. А Ниана… Ниана, она Арниери. Она не пропадет. Она знатна, богата, у нее есть брат, которой позаботится о ней и о ребенке. Поплачет, и успокоится. А у Делии нет ничего, кроме его любви, и он не может оставить ее после всего, что произошло, после того счастья, что она ему подарила. И, может быть, замечены были бы придворными эти горячие взгляды, которыми одаривали друг друга король и девица Орберт. Замечены, и правильно истолкованы, но гости, возбужденно зашумев, принялись разрушать сложные пирамиды из дичи, закусок, фруктов и сладостей. Вино, красное каверийское, белое из Виньеса, янтарное, густое и крепкое из далекого княжества Нордлинг потекло рекой, рекой, у которой уже начинало проступать пересыхающее дно. Но знатных гостей это не останавливало, напротив, приближающиеся суровые дни неизбежных лишений словно подстегнули неумеренные аппетиты благородных энн и эннов. Экселенцы из высших церковных кругов тоже не стеснялись налегать на угощение, а уж им-то голод не грозил. Один, непомерно толстый, жадно тянулся к окороку, фаршированному острым орехом. Король взглянул на этого смиренного слугу Спасителя и брезгливо отвернулся, внимательно вслушиваясь в разговоры за столом. — Герцог просто притягивает к себе опасности, вам не кажется? Ему словно доставляет удовольствие дразнить судьбу. Это энна Карлина. Голос у энны Карлины низкий, с чувственной хрипотцой. — Полноте, милая моя, нам кажется, что ему просто скучно. Это энна Регина. В волосах, на шее блестят изумруды, о которых говорила ему жена. Но изумруды к лицу герцогине Оддиго-Орберт. А речь, разумеется, идет о герцоге Арниери. По другую сторону от королевского места раздавались совсем иные голоса. — Если Спаситель будет милостив, мы переживем эту зиму. Это энна Илсия. — Будем молиться, моя энна. Будем молиться. Это униат Линдих. Но молитвами вы от меня не отделаетесь, экселенц. Ваши условия выполнены, пришло время исполнять мои. — Крысы расплодились, благородные энны, сил уже никаких нет. Это уже сетовал кто-то из гостей рангом пониже. Король оглядел всех присутствующих и поднес кубок к губам, скрыв нехорошую усмешку. О да, мои благородные энны, крыс расплодилось предостаточно. Пора с этим что-то делать.                                     *** Экселенц Линдих был весьма доволен тем, как шли дела. Более того, униат был чрезвычайно горд собой, хотя старался не допустить, чтобы это греховное чувство взяло в нем верх над смирением и здравым смыслом. Но все же, сегодня было сделано большое дело, которое обеспечит Лагоссе спокойное будущее. В случае смерти Стефана Андтарда (а услышав о решении короля отправить посольство к еретикам в Вольные земли, униат подумал, что траур по королю, не иначе, придется объявить уже до окончания зимы), Ниана Арниери займет подобающее ей место регента, при регентском совете. А затем, через много-много лет, на трон Каверии взойдет разумный, послушный, истинно верующий в Спасителя король. Энна Илсия утверждала, что по некоторым, лишь женщинам известным приметам, у королевы будет мальчик, а старой герцогине униат верил, в таких вещах она никогда не ошибалась. Конечно, на случай неудачных родов, детских болезней и несчастных случаев всегда есть энн Ренард Арниери, но экселенц Линдих уважал традиции и знал их силу. Для Лагоссы важно, чтобы на трон взошел сын нынешнего короля, и никто другой. Люди видят в этом залог спокойствия, незыблемости привычного порядка вещей, и кто их в этом упрекнет? Да и не вышел бы из энна Ренарда хороший король. А вот дядя короля из него выйдет отличный. Сила энна Ренарда, его дерзость будут направлены в нужное русло: беречь и защищать сестру и ее драгоценный приплод, и если герцог выполнит свой долг, униат готов днем и ночью молиться за то, чтобы Спаситель простил энну Ренарду все его грехи, прошлые и будущие. На помост взошел менестрель и сладко запел о «Белой розе», и о «благословенном бутоне, что она нам несет». Ужасная, по мнению Линдиха Авелве, безвкусица, но придворным понравилось, а уж сама Ниана прямо-таки светилась от удовольствия, и униат смягчился. Что уж там, девочка заслужила праздник за то терпение и послушание, что проявляла до сих пор. Хорошая жена, хорошая королева, и, несомненно, хорошая мать для будущего короля. Стефан глупец, что не оценил это сокровище. Страсть можно получить и от придворных куртизанок (прости нас грешных, Спаситель), от жены же следует ждать в первую очередь преданности. А Ниана всегда будет предана тем, кто проявит к ней хоть каплю доброты. — Что-то у нас от этих панегириков уши слипаются, столько в них меда, - ехидно заметила энна Илсия, поднимаясь со своего места. — Экселенц, не откажитесь сопроводить старуху подышать свежим воздухом. В нашем возрасте столько сладкого вредно. Кровь сворачивается. Скрыв усмешку — к старости у энны Илсии язык стал как бритва, духовный отец Каверии степенно поднялся следом и подал ей руку. — Пойдемте, энна Илсия. Пусть заканчивают трапезу без нас. Маловероятно, что их уход был кем-то замечен, такое оживление царило в зале. Убирали столы, чтобы они не мешали танцующим, пары уже выстраивались друг напротив друга для медлительной и торжественной паваны. А если кто и заметил, то не придал этому значения, как и сам экселенц, который все еще витал в своих мыслях о светлом будущем Лагоссы, и о своей роли в этом будущем. — Вот и наша внучка стала полновластной королевой, как когда-то наша великая мать, — задумчиво проговорила вдовствующая герцогиня, когда они подошли к перилам галереи, за которыми начиналось слияние моря и неба. Небо, кстати, к вечеру очистилось от туч, и солнце напоследок пронизало волны золотыми стрелами, даря им непередаваемый оттенок аквамарина. Добрый знак для Нианы и ее ребенка, как заверяли придворные. — Стефан тоже ваш внук, — добродушно заметил экселенц, подставляя лицо закатным лучам. На душе было хорошо и спокойно. — Внук. Но Ниана Арниери, а Стефан Андтард. Со всем присущим этому роду упрямством. О, да, нашим отцом тоже был Андтард. Но мы Арниери. И эта девочка, которую ты сегодня сделал коронованной государыней, тоже Арниери. И это хорошо, это правильно. Андтарды правят, Арниери управляют, Авелве молятся. А вот любопытно, эту красивую девчонку, Карлину Россе, экселенц, с кем из Арниери ты прижил? Линдих Авелве медленно отвернулся от закатного солнца, встретившись потрясенно с колючим, злым, всезнающим взглядом старой энны. — Ты оглох, экселенц? Я спрашиваю, с кем из моих девочек ты прижил энну Карлину Россе? С Юлианой или с Франциской? Отрицать. Главное — все отрицать, но у униата язык присох к небу. Эта тайна столько лет была им надежно хранима, и Линдих Авелве уже привык к тому, что так будет всегда. Привык и успокоился. Откуда же, Спаситель на небесах, старая ведьма узнала? О том, что вдова Россе его дочь, знает только он и энна Карлина, может быть, о чем-то догадывался покойный магистр, но он был человеком осторожным и не лез в тайны, которые могли стоить ему жизни. Имя же ее матери… — Франциска, не так ли? Она нам так и не сказала, кто отец ее приблуды. Мы думали садовник какой или конюх, а она вон куда метила. Энна Илсия язвительно рассмеялась, но язвительность эта была приправлена горечью, как испорченное блюдо щедро приправляют специями, чтобы скрыть его гнилостный вкус. Чуткий слух униата тут же различил, чего больше. Есть раны, которые со временем не заживают, а лишь становятся глубже, не такой уж хороший лекарь, время, что бы о нем ни говорили. — Негодная девчонка. Жила, как хотела и так же умерла. — Она жива. — Для нас она умерла, — отрезала энна Илсия, и Линдих Авелве не смог возразить. Он тоже иногда предпочитал думать, что Франциска мертва, так было проще. Тем более что блудная дочь энны Илсии и не пыталась напоминать о себе, оставаясь в память родных и своего бывшего любовника лишь именем. Она даже не снилась уже униату, нашедшего управу на такие сны с помощью поста и молитвы. — Как вы узнали? Голос Линдиха Авелве был тих и спокоен, но холеные пальцы сжали каменные перила так, будто хотели выдавить из них сок. — Как только мы ее увидели, сразу поняли, что она Авелве, экселенц Линдих. Сильна кровь, сильна. Хотя, мы бы, пожалуй, списали все на старческую подозрительность, но твоя дочь прочла Книгу! Это могла сделать только Арниери, и то не каждая. Ниана вот не смогла, а мы так надеялись, что девочка сменит нас. Духовный отец Каверии почувствовал, как твердые камни галереи становятся под его ногами мягкими, словно масло. Очень хотелось верить, что старуха заговаривается от выпитого вина, но это же не так. Старая ведьма их всех переживет, похоронит и помянет, и все это в здравом уме и твердой памяти. Вспомнились обрывки разговоров, услышанные в детстве и забытые, потому что много в них было темного и непонятного, что нельзя было совместить со светлой и ясной верой в Спасителя, подтвержденной всеми доступными человеческому уму доказательствами, расписанную догматами, утвержденную энцикликами. Колдовство и одержимые, чудеса и жертвоприношения. Всему этому не было места в понимании Линдиха Авелве, и он делал все, чтобы за порогом дворца униата мир был так же чист и понятен, как и в его стенах. И преуспел, как ему казалось. — Книгу? Ту самую книгу, в которой кровью невинных младенцев написаны заклинания, и которая требует жертв каждый раз, как ее открывают? Полноте, энна Илсия, это же детские сказки, — попытался рассмеяться он, но смех получился до того неестественным, что униат замолчал. Энна Илсия всплеснула руками в неподдельном возмущении. — Сказки! Конечно же, это правда, глупец. А ты думаешь, у Нианы родится сын, потому что тебе так нужно? Потому что ты так захотел? Ты думаешь, множество выгодных Авелве, Арниери и Андтардам случайностей происходили просто так, потому что Спаситель на их стороне? Энна Илсия была ниже его ростом, но все же экселенц не мог избавиться от ощущения, что старуха смотрит на него сверху вниз. Как на ребенка. Глупого, наивного, зарвавшегося ребенка, которого надо привести в чувство. А еще он видел, как у старухи меняется цвет глаз, от светлых, голубых, до темных, почти черных, это зрелище пугало и завораживало, заставляя стоять на месте и слушать то, что энна говорит. — Франциска, негодница, что наделала! Понимаешь, экселенц, все эти знания, этот дар, все должно было достаться Ниане. А достались Карлине Россе, которая понятия не имеет, кто она такая, и что ей делать со своим наследством! Франциска, маленькая дрянь, нарочно спутала нам все, из своей злобы, из ненависти. Всегда была порченой девчонкой, с детства. Ну а ты, униат, о чем ты думал? Глупый святоша! Линдих Авелве отвернулся, стараясь скрыть потрясение, вызванное словами энны Илсии и воспоминаниями, ими вызванными. Воспоминания прорвали плотину, выстроенную за долгие годы, и затопили душу, отравляя горечью бессмысленных сожалений, и недостойной Духовного отца Каверии сладостью. О чем он думал? Да о том же, о чем думают все мужчины, когда в их жизнь врывается желанная женщина, юная, красивая, решительная, распутная. Знающая, чего хочет. Поддаваясь после долгого сопротивления чарам Франциски, сдаваясь на ее милость, он думал о том, что это лишь один раз, что об этом никто не узнает, все обойдется. Пусть он уступит слабости своей плоти, но это лишь один раз. А потом это случалось еще раз, и еще раз, и он не мог отказаться от этого сладкого яда. Она смеялась, когда он просил ее больше не приходить, смеялась, приходя снова и снова, проявляя невероятную изобретательность. Франциска появлялась на мессах, переодевалась священником, чтобы пробраться во дворец, подкупала секретарей и садовников, слуг и поваров. Она оказывалась везде. В церкви, в купальне, в саду, в его спальне. Пока он не надоел ей. Она наигралась с ним, как кошка с мышкой, и бросила, исчезла, и только спустя некоторое время сообщила ему запиской, что он стал отцом. Если бы об этом узнали, Линдих Авелве лишился бы сана, но он, рискуя всем, все же разыскал девочку. — Карлина должна умереть. Униат решил, что ослышался. Умереть? Его дочь должна умереть? Пусть незаконная, непризнанная, от всех скрываемая. Но дочь! Невинная девочка. Хорошо, в чем-то не невинная, все же многое ей досталось от матери. Но не виновная ни в чем! — Вы умом тронулись, энна Илсия? Вероятно, вино за столом оказалось крепче, чем я думал, — нашел в себе силы усмехнуться он. Получилось как надо, сочувствующе, но с презрительным холодком. — Это все ваши фантазии. Энна Карлина Россе молодая вдова, конечно, не всегда пристойного поведения, но уверяю вас, к маркизам Авелве она не имеет никакого отношения. Хотите, взгляните на ее метрики. — Униат Линдих, мы могли бы сказать, что тебе следует сделать с метриками энны Карлины Россе, но не будем, — ядовито ответила старуха. — Или мы не знаем, что купить можно все? Или, ты думаешь, нам легко тебе говорить такое? Она все же наша родная внучка. Дочь нашей дочери, наследница, в которой Франциска мне специально отказала! Кулак старой дамы больно врезался в плечо Духовного отца Каверии. В глазах достойной дочери Стефании Железной и матери Кровавого герцога стояли слезы. Если бы экселенц не увидел этого сам — не поверил бы, что эта женщина умеет плакать. — Франциска должна была выйти за твоего брата, родить ему дочь, которая стала бы следующей хранительницей Книги. Когда она сбежала, мы огорчились, но надеялись на то, что сила еще перейдет к Юлиане, а потом к Ниане. Сила всегда ищет для себя русло, пусть даже не слишком просторное, не слишком чистое, и всегда находит. Лучше бы мы убили ее тогда, и ее, и ее приплод. — Я ничего не хочу об этом слышать, — перебил старуху экселенц, осеняя себя знаком. — Все это грех и ересь. Есть только одна сила, это сила Спасителя! — Есть только одна сила, старый дурень, и она помогла Андтардам, Авелве и Арниери стать теми, кем они стали! Эхо от голоса энны Илсии прокатилось по пустой галерее. Экселенц вздрогнул. Да что он, вздрогнули, казалось, сами камни. Взгляд Линдиха Авелве упал на фреску, изображающую битву в Озерном краю, когда жестокий тиран и язычник Горан Ларвик был повержен. Церковь говорила, что Спаситель благословил сражающихся, желая сделать Лагоссу своей любимой дщерью, а Каверию назначить столицей истиной веры. Военные учебники весомо плевались терминологией про тактику и стратегию, про хорошо обученные войска объединенных сил, и про плохо обученные войска короля-тирана. Но было там что-то еще… — Озера вышли из берегов, — подсказала проницательная ведьма, проследив за его взглядом. — Войска Авелве, Арниери и Андтардов, ну и Оддиго, конечно, стояли на возвышении. Их туда загнали, словно крыс и окружили со всех сторон. Пока карабкались — потеряли чуть не все пушки, так что обороняться им пришлось бы недолго, но, конечно, героически. Но случилось чудо. Ночью почти пересохшие озера наполнились вдруг водой, и вышли из берегов. Армия Горана завязла в грязи по пояс, их добивали, как свиней на бойне. Книга тогда была у Веры Арниери, матери герцога Торквальда. Потом перешла к нашей матери, а потом к нам. — Я все равно ничего не хочу об этом знать. Времена были темные, языческие, нынче все не так! Мы молимся Спасителю и лишь на него уповаем, а не на какое-то богопротивное колдовство! — И именно поэтому ты вызвал нас, чтобы мы позаботились о наследнике для Андтардов, да? Почему бы тебе тогда и в этом важном деле не уповать на волю Спасителя? Экселенц смутился. Ну да, вызвал, потому что и до него доносились шепотки о том, что может Илсия Святая. Но он думал, дело в каких-то особых травах или молитвах, какое еще оружие может быть у старой женщины, и какой может быть грех в молитвах и травах? Никакого. — Ниана никогда не обретет силу, пока жива Франциска, экселенц, и пока жива дочь Франциски. Вот какую подлость сделала наша драгоценная наследница, исключительно по своей злобе. А не дай бог, Калина родит дочь, от кого угодно, хоть от свинаря, сила перейдет к ней, и пойдет дальше. А сила без Книги слепа, как и бесполезна Книга без силы. Исчезнут хранительницы, и некому будет поддерживать и охранять Андтардов, Авелве и Арниери. Рухнут три Столпа. Понимаешь, униат Линдих? Нас затопчут. Мы будем так же беспомощны, как слепые котята. Поэтому Карлина должна умереть. Экселенц вперил задумчивый взгляд в лиловый горизонт. Над замком еще сияло солнце, но на море наползали сумерки. Нет, Карлина не умрет. Энна Илсия может сколько угодно кричать о Книге, о силе, но дитя не виновно в грехах родителей. Пусть все закончится. Пусть умрут старые суеверия, умрет колдовство, умрет все, что противно Спасителю. Униат верил в Спасителя, искренне верил, поэтому пошел в школу цензоров, а не в королевский колледж, где обучались отпрыски аристократических семей Лагоссы. А теперь, по его вере, случится чудо. Умрут старые, темные времена. — Вы переутомились, энна Илсия, — с холодной вежливостью вынес он свой вердикт. — Столько хлопот и волнений не пошли вам на пользу, в вашем-то преклонном возрасте. Я не буду принимать всерьез все то, что вы тут наговорили, хотя, как униат, должен это сделать, и будет лучше, если вы как можно скорее покинете Каверию. Чуть поклонившись, он сделал шаг в сторону, намереваясь вернуться в пиршественный зал, но дальше… кто знает, что произошло дальше? Случайность? Промысел божий? Судьба? А может быть, старое действительно должно было умереть? Энна Илсия выкрикнув проклятие, вцепилась в его руку, продрав ногтями белый шелк парадного облачения. Он отмахнулся, оттолкнув старую герцогиню. Та отступила к перилам, и тут перила галереи, за которым была только пустота наверху и вода внизу, раскололись, пошли трещинами. В глазах дочери Стефании Железной мелькнуло изумление, и, прежде чем оно сменилось пониманием, Илсия Святая взмахнула руками и упала вниз. Линдих Авелве шагнул, чтобы удержать ее, но было поздно. Еще живая, но уже мертвая, энна Илсия летела вниз. А потом море приняло ее, обволокло зеленым саваном. Униат остановившись на самом краю, еще не в силах поведать в случившееся, вглядывался в глубину, когда из воды поднялась тень, состоящая из света и темноты, взглянула в глаза экселенца, и взмыла вверх, растворившись без следа в солнечном сиянии. — Убили! Погребальную тишину галереи, как нож стекло, резанул чей-то крик. Униат обернулся, увидел только, как мелькнул край юбки за поворотом. И уже по лестнице, предвестником катастрофы, гулко зазвучали торопливые шаги и эхом раздались захлебывающиеся истерикой женские вопли: — Униат Линдих убил энну Илсию!                                     *** — Вы, экселенц Людвиг, меня поражаете. Ну ладно энн Августин, тот, похоже, в детстве, в благородных рыцарей не наигрался, но вам-то что на месте не сидится? Сначала Силезия, теперь в Вольные земли несет. В прохладном воздухе предместья Каверии витал запах прелых листьев, солоноватого морского бриза и дыма. Виноградники стояли, сиротливо продуваемые всеми ветрами. Виноделы только что не рыдали в голос: сколько доброй ягоды пропало, сколько лозы сожжено. Та, которую удалось спасти от невесть откуда свалившейся плесени, бережно собрали, но купцы уже бессовестно вздували цены на вино, и плевать хотели на все королевские эдикты. Кортеж герцога Арниери, уже куда более торжественный и многочисленный, чем когда тот отправлялся в изгнание на каторгу, пылил по дороге, стараясь успеть до осеннего ненастья, которое уже наплывало с Амадианских гор. Король Стефан не стал скрывать от своего родича всю важность переговоров с бондами Вольных земель, да если бы и скрыл, Ренарду было бы достаточно проехаться по торговым рядам столицы, заглянуть в лавки негоциантов и послушать, о чем толкует простой люд на площадях. Пока что верные поданные Его величества были просто встревожены. Но совсем скоро они будут очень встревожены, а потом и сильно испуганы. Вот до того, как испуг толкнет их на улицы с палками и факелами, энну Ренарду следовало совершить невозможное, привезти из Вольных земель соглашение о мире и обозы с припасами на зиму. — Что поделать, энн Ренард. На том свете отдохнем, — равнодушно ответил экселенц, по обыкновению поглядывая куда-то вдаль. — К тому же, я поеду с вами лишь до границ Лагоссы, а дальше сопровождать вас будут только мои молитвы. Иначе переговоров не будет, сразу начнутся смертоубийства. А их вероятность и так довольно высока. Я прав, энн Августин? Благородный рыцарь энн Августин красноречиво промолчал. Присяга и воспитание не позволяли ему усомниться в правильности королевского решения — отправить послом в Вольные земли брата королевы, но, видно, что очень хотелось и усомниться и высказаться. Бонды Вольных земель вряд ли забыли, чей отец командовал королевской армией и наемниками из Нордлинга, так же как не забыли дымящиеся руины городов, и стройные ряды виселиц на выжженных дотла улицах. И вот теперь сын Кровавого герцога Арниери ехал к ним с предложением мира. Судя по взглядам, которые Августин Порто бросал на энна Ренарда, юноша считал герцога героем, храбро идущим на смерть ради благополучия Лагоссы. И, разумеется, честь не позволяла ему остаться в стороне от этого подвига, и неважно, если этот подвиг приведет их к гибели. Все эти соображения были написаны на лице энна Августина крупными буквами. Герцог еще раз вопросил свою совесть: волнует ли его тот факт, что юноша, на удивление добрый и неиспорченный, что редкость в наши дни, откровенно сует голову в петлю? Совесть, непривычная к подобным трудам, вяло шевельнулась, и попыталась подать голос: — Вы уверены, энн Августин, что рисковать жизнью в вашем нежном возрасте такая уж хорошая идея? Право же, поездка будет не самой спокойной, и кто знает, вернемся ли мы из нее живыми, не говоря уже о том, чтобы здоровыми. — Есть вещи дороже жизни, — задумчиво ответил энн Августин, похоже, решивший для себя не ждать старости, а умереть молодым. Дороже, так дороже. Совесть надменного поганца Арниери, успокоенная такой непроходимой глупостью, снова уснула до лучших времен. В сточной канаве копошились серые крысы в поисках съестного. Породистые кони брезгливо фыркали, переступали длинными тонкими ногами, недоумевая: отчего едем так медленно? Отчего бы не пуститься вскачь, и не оказаться как можно скорее подальше от этого места, пахнущего смертью? Но люди не видели, или не желали замечать очевидного. — А вот наш друг Хват Михаэль считает, что дороже жизни ничего нет, — задумчиво произнес Ренард Арниери, разглядывая скалистый хребет, возвышающийся над морем сразу за городскими стенами, вернее, врастая в них одним боком. Рок-о-Фаль. Ястребиная скала. На самой вершине действительно гнездились морские ястребы. Странно, скалу он видел сотни раз, но сегодня она тревожила его, как заноза, попавшая под кожу. Тревожила и притягивала. — Если бы я был Хватом Михаэлем, я бы тоже так говорил, — отозвался экселенц Людвиг. — Странный камень у вас в перстне, энн герцог. Но никак не могу понять чем. Ренард поднял руку, любуясь черным изумрудом. Камень, по его приказу, огранили и вставили в оправу – массивную, но простую. — Я назвал его Домиником. Один человек считал, что камень этот приносит удачу. — И вы в это верите? Ренард нарочито - беспечно пожал плечами. — Ну, во что-то же надо верить! Вот, например, в Хвата Михаэля я верю. Экселенц Людвиг скупо улыбнулся. — Мне его недостает. — И Мартина Вея, — добавил энн Августин. — Да. Мать его затейницу. Дружный смех отогнал ненадолго тени, сгущающиеся над головами королевского посланника и его сопровождающих. Не то, чтобы энн Ренард так уж дорожил своей головой, но все же, уцелев в Силезианских копях было бы обидно умереть в Вольных землях. Но то ли судьба не решалась тревожить герцога до срока, то ли и вправду черный камень приносил удачу, а до того места, где полноводная Ирта величественно впадала в море, и где герцога и его сопровождающих ждали три корабля, доехали без задержек, остановок и даже никакая нечисть, тфу-тфу, их не тревожила. Хотя к последней энн Ренард уже как-то и привык, после Силезии и всего, что довелось там увидеть. Ну а поскольку корабли принадлежали дому Арниери, то Ренард имел все основания думать, что и до Вольных земель они доберутся живыми и невредимыми, и не пойдут ко дну одной прекрасной ночью, наскочив на какую-нибудь коварную отмель, не отмеченную на карте. Заскрипели сходни, на мачте взвился штандарт герцогов Арниери — серебряный грифон на голубом. Гребцы налегли на весла. Попутный ветер надул паруса. — Располагайтесь, господа. Энн Ренард открыл круглое окно с цветными стеклами, заботливо вложенными в свинцовую решетку в виде спиральной раковины. В хозяйские покои, отделанные с роскошью (Кровавый герцог любил речные вояжи в компании девиц не слишком строгого нрава) ворвался холодный воздух. Ирта была серой, неприветливой, но все же по ней можно было подняться до Вольных земель, и, если Спаситель поможет, вернуться обратно. А в Нордлинге, вероятно, на реках уже встал лед, и дороги замело снегом… Герцог достал из резного шкафа три бокала и флягу с янтарным напитком, яблочным вином, который гнали в том самом Нордлинге, и секрет которого северяне хранили надежнее, чем святая Лагерда свою невинность. — Рад сообщить, благородные энны, что мы, наконец-то, можем поговорить свободно, не опасаясь, что нас подслушают. Августин Порто осведомился: — Вы полагаете, что в Личной гвардии есть шпионы? — Есть, мой благородный друг, и мы везем с собой не меньше двух. Один докладывает энну коннетаблю о том, что мы делаем, о чем говорим, и как часто поминаем всуе Его величество, другой присматривает за тем, чтобы первый ничего не упустил. Экселенц Людвиг, что скажете о ваших людях? Цензор третьей ступени, ничуть не смущенный вопросом принял из рук герцога бокал, отпил маленький глоток. — Один, энн Ренард. Я решил, что одного более чем достаточно. Избавиться от всех — слишком подозрительно, а за одним я вполне в состоянии присмотреть. Герцог кивнул, соглашаясь с такими резонами. Расстегнул ворот парадного камзола, который так и не удосужился снять, стянул серебристую ленту со светлых волос, которые стали еще длиннее за эту долгую осень. К негодованию короля и восторгу девиц, замужних жен, и вдовушек Каверии. — Тогда, благородные энны, предлагаю подумать вот над чем. Как мы будем выбираться из этой крысиной ловушки, под названием Вольные земли, в случае, если нам там будут не слишком рады? Ренард отсалютовал серебряным бокалом Августину Порто и экселенцу Людвигу. Лицо первого было открытой книгой, герцог видел, как юноше претит сама мысль о ловушках и предательстве и в глубине души жал его честную руку, хотя и недоумевал, как он дожил до своих лет при таких принципах. Хотя, Доминик бы их одобрил. Да, энн Августин Порто и энн Доминик Орберт нашли бы о чем поговорить, только вот земля вряд ли сумела вынести двух столь добродетельных господ одновременно. Цензор же, прямо в противоположность капитану Личной гвардии Его величества, обладал до того каменной физиономией, что Ренард Арниери пасовал перед этой непроницаемой стеной, и не мог сказать, какие чувства вызывает в энне Людвиге то, или иное событие. Но, в общем, в совокупности все было не так уж и плохо. — У нас останутся корабли, — заметил энн Августин, глотнул из бокала и закашлялся. Винео Нордлинга обжигало горло, от него перехватывало дыхание, но зато потом напиток растекался по крови огнем, согревая, давая новые силы. — Мы всегда сможем уплыть! — Допустим. Но их сожгли, или потопили, или захватили. Вот такая вот неприятность. Что дальше? Экселенц подошел к карте, украшающей собой стену покоев вместе с гобеленами, изображающими купание нимф. Провел по изгибу Ирты, игриво повторяющему изгиб бедра одной извышитых красавиц. — Дальше, предположим, я, и часть людей, будем ждать вас здесь. Ренард подошел, проследил за пальцем церковника. Кивнул одобрительно. — Кресты святого Антуана. Раньше там был монастырь, но, насколько я знаю, соседство Вольных земель заставило почтенных монахов, сняться с обжитых мест. — Да, но постройки остались, — заметил энн Августин. — Спрятаться там можно, да и с реки он виден. — Днем виден. А ночью? — Да. Ночью придется зажигать огни. Придется. Придется рисковать, зажигая огни, и зная, что на эти огни могут слететься все лихие людишки округи, и хорошо, если только людишки. Придется рисковать, сходя на берег, когда-то принадлежащий Лагоссе, но потом щедро политый кровью, которую прошлый герцог Арниери выпускал из еретиков бестрепетной рукой, и еще считал, что делает благое дело. Ночью Ренард долго не мог уснуть, ворочаясь в постели и слушая мерный скрип снастей. По сути, что король обещал бондам Вольных земель? Только то, что у них уже было. А взамен просил многое. Так союзы не заключаются. Либо Стефан Андтард и не рассчитывал на успех, либо Ренард Арниери чего-то не знал. Например, каких-то условий соглашения, которые от него держались в тайне. Отчаявшись заснуть, герцог накинул плащ, и вышел на палубу. Корабли встали на якорь возле небольшого островка, на котором росла только чахлая трава, да несколько деревьев. Зато он просматривался насквозь, и не таил никаких неприятных неожиданностей. Ренард Арниери, хотя никогда бы в этом не признался, не был противником некоторой разумной осторожности. Обидно было бы преподнести свою голову на блюде Стефану Андтарду и Ориусу Орберту, не те это враги, проиграть которым было бы не менее достойно, чем выиграть у них. Правда, и победа над ними ни славы, ни удовольствия не принесет. Вероятно, в этом и заключалась пресловутая высшая справедливость, о которой так любили вещать церковники. Как говорится, ни вашим, ни нашим. Как выяснилось, не только энну Ренарду этой ночью не спалось. У борта, ежась в ночной сырости, стоял энн Августин Порто, задумчиво созерцая звездное небо. Ренард дружески хлопнул того по плечу, и капитан Личной гвардии, вздрогнув, соблаговолил прийти в себя от ночных мечтаний. — Энн Ренард! — Энн Августин! Любуетесь звездами? — Да… нет… Юноша замялся. — Я вот что хотел у вас спросить, мой благородный друг. Как так получилось, что назначив капитаном Личной гвардии, вас тут же отправили в ссылку? Не отрицайте очевидное, врать вы все равно так и не научились, хотя и провели в моем обществе некоторое время. Ренард, посмеиваясь, наклонился, всматриваясь в темную воду Ирты. Небо наверху, небо внизу, а между ними три крошечных, игрушечных кораблика, и три десятка хлипких человеческих жизней. Так, наверное, они видятся Спасителю, взирающему на них из горних высей? — Я не считаю службу при вашей особе ссылкой, Ваша светлость, — тихо ответил энн Августин. — Благодарю вас за это. И все же? Молодой капитан замолчал. Энн Ренард ждал. Если человек хочет что-либо рассказать, то обязательно расскажет, такова уж наша суетная природа. А Августин Порто хотел, хотя это желание, видимо, боролось в нем с чувством долга, а может еще с какими-нибудь не менее благородными, но такими же бесполезными чувствами. — Мне кажется, это потому, что один раз я застал герцога Оддиго-Орберта в несколько компрометирующем положении. Надменный поганец Арниери решил было высказать пару смелых предположений о «несколько компрометирующем» положении герцога Оддиго-Орберта, но удержался. Ни к чему смущать юную невинность. — Тогда, конечно, он еще не был герцогом. Я возвращался поздно от подруги… то есть от друга. Бровь энна Ренарда взлетела вверх в веселом изумлении. Ну надо же! То есть, юность у нас не настолько уж невинная. Хотя, кто его знает, чем энн Августин занимается со своей подругой… то есть другом. Может быть, учат наизусть энциклики «О нравах» униата Аурелио. — И? — И увидел энна Ориуса. Он шел весь в крови. Я подумал, что он ранен, подошел, чтобы предложить свою помощь. Энн Ориус поблагодарил меня весьма любезно, и попросил держать все в тайне, потому что у него была дуэль, из-за дамы. Вы же понимаете, Ваша светлость, честь женщины — это святое. Конечно, я пообещал молчать. Все, что Его светлость понимал — это то, что Августин Порто уже при жизни может претендовать на канонизацию, удивительно, что за его спиной еще не растут ангельские крылья. Честь дамы, держать все в тайне… скорее всего, Ориус подрался с кем-то в кабаке, мальчишка вообще был на редкость обидчивым и легко впадал в ярость. Ну а даму приплел, чтобы не влетело от старшего брата, Доминик, при всей его доброте и чрезмерной любви к младшенькому, за такое бы не похвалил. — Не переживайте, энн Августин, считайте, что это была исповедь, а тайна исповеди, как вы знаете, ненарушима. Ренад зевнул. Пожалуй, стоило все же попробовать заснуть. — Если совесть вас все же мучает, можете изобразить водную баптисту, окунувшись в Ирту. Но я бы не советовал. Холодно. Посмеиваясь, Его светлость ушел к себе, оставив Авгутина Порто один на один с ночью, звездами и его чувствительной совестью. Авось, до чего-нибудь договорятся. В темноте ночи, вдоль берега, промелькнул и исчез всадник. Из столицы в Вольные земли летело, торопилось письмо, и тот, кто его написал, знал, главное — опередить. Главное — успеть первым.