Розы для короля

      Стояли солнечные, зимородковые дни, обычно самые тихие и благостные в году. Дни, когда все дела закончены, остается только молиться да радовать себя теплом очага, добрым вином и душевной беседой. А в этом году еще и готовиться ко дню Сошествия Святого огня, что бывает раз в шесть лет. И все бы так и было, да не в этот раз. В этот раз Каверию лихорадило, трясло, как бродяжку на морозе. В тавернах, на рынке, на площадях, в портовых лачугах и богатых домах Верхнего города не было покоя. Слухи, самые невероятные, плодились и множились, никто не знал, чему можно верить, чему нельзя, а от того готовы были поверить всему.       Молодая женщина в простом коричневом чепце, сторговала на заметно обедневшем рынке квартину красной чечевицы на серебряный луар, а раньше ей красная цена была десять медных крон. Рядом еще одна, закутанная в клетчатую шаль, отчаянно торговалась из-за ржаной муки. Торговка упиралась и не сбавляла ни кроны, зная, что завтра продаст все еще дороже. Это был еще не голод, но уже нужда. — Мяса не достать, а то, что есть, брать боязно, — шепотом, оглядываясь по сторонам, говорил словоохотливый торговец. — В пяти днях пути от столицы уже мелют желуди, чтобы добавлять в муку. У нас тут еще, слава Спасителю, до такого не дошло. Ты, красавица, не хочешь ли к чечевице сушеных травок взять? Жена на огороде сама выращивает. Не бахайские специи, конечно, но тоже неплохо. Укроп тут, петрушка, тимьян, травка святой Лагерды. — Ах ты, распутник, — белозубо усмехнулась красавица. — Знаю я, для чего травка святой Лагерды нужна! — А знаешь, так и хорошо! На такую зеленоглазку любой распалится, но мало ли, а так, подсыпала кому нужно куда нужно, и знай, радуйся! Опять же, к рыбе хорошо идет, со сливками если. — Ну, добрый мой, где сейчас сливки взять! — И то верно, — вздохнул торговец, отсыпав в холщовый мешочек щедрой рукой травки с огорода, и отдельно бережно бросив несколько стебельков травы святой Лагерды. Кто уж так посмеялся над архидевственницей и назвал в ее честь сильнейшее возбудительное, но в народе прижилось. Похабник он, народ, и во все времена таким был. — Говорят, униат Линдих хотел церковные хранилища для нас, простого люда, открыть, но где теперь униат? Черноволосая, зеленоглазая красавица зябко поежилась под платком, наброшенным на плечи. Платок был хоть и добротный, но поношенный. Все верно, подумал торговец, у кого сейчас есть деньги на новые наряды? Только у тех, кто в замке, да Верхнем городе живут, а их на рынках и площадях встречали нынче весьма неприветливо, могли и с лошади ссадить, плащ порвать, камнями закидать. Дошло до того, что на ночь между Верхним городом и нижним цепь натягивали и дозор выставляли. — Говорят, что болен униат. — Ах, ах! А за сошествие божественного огня кто же молиться будет? — Кто-нибудь, да будет. — Люди говорят, что судить униата будут, за то, что он убил старую герцогиню, но не верю я в это, наш экселенц Линдих человек святой. Да и кто ж осудит униата? Королевский суд над ним не властен. Превыше него только Спаситель! Зеленоглазая красавица, осторожно оглядевшись по сторонам, поманила пальчиком торговца, тот заинтересованно наклонился. — Порчу на нашего доброго униата навели, — прошептала она, но недостаточно тихо. Торговка рыбой, у которой слух был, не иначе, как у волка, да и нюх такой же, тут же подгребла пышными телесами, вклинившись в разговор. — Порчу? Да кто же пошел на такой грех, девонька?! Девонька поджала губы, недобро хмыкнула. — Орберты, кто же еще. Пока мы тут с хлеба на воду перебиваемся, король позволил энну Ориусу строиться рядом с Новым дворцом! А на какие денежки? Орберты все лавки перекупили. Зерно продают дороже, чем самоцветы из Силезии! Они и порчу на униата навели, короля околдовали, и королеву со свету сжить мечтают. Не увидим мы теперь церковного хлеба, умрем с голоду, а все из-за них! — Верно! — Правильно! — Пойти бы в Верхний город и разобраться с ними за все! — Дом им подпалить, и все делов! Красавица скромненько, бочком, отошла, начав торговаться за крошечную головку невызревшего сыра. Разговор прекратился было, но тут же возобновился и без нее, и скоро уже весь рынок шептался о порче, наведенной на униата. Экселенц Линдих святой человек, хотел всех напоить-накормить, и не случись с ним эдакой беды, все бы сытые были. А энна Илсия? А что энна Илсия? Так старуха либо сама упала в море, либо скинул кто, а экселенца оклеветали, знамо дело! А все Орберты. Поторговавшись за сыр, Карлина положила его в корзину, перекинувшись и тут парой слов о униате, короле и Орбертах, и степенно удалилась к лестнице, вырубленной в скале и ведущей прямиком с рынка в Верхний город. Под аркой, подальше от ветра, обычно стояло несколько веселых девиц, предлагая прохожим кавалерам свои услуги. Но и шлюхи в Каверии были богобоязненными, и в дни накануне Сошествия предпочитали молиться, а не грешить. Так что сегодня там стояла лишь дороднейшая особа в цветастой шали с бахромой, и рыжими волосами, красноватый отлив которых намекал на использование особого порошка, которым продажные девицы подкрашивали свои косы в знак принадлежности к роду занятий. Особа, правда, была не молода, в таком возрасте на улицу торговать собой не выходят, и на груди была пришпилена бляха, означающая, что перед вами не просто гулящая какая, а глава гильдии, надзирающая за всеми притонами и веселыми домами Каверии. В Лагоссе продажные девицы занимались своим ремеслом вполне легально, исправно пополняя казну налогами, и имели свою гильдию, как, скажем, булочники и рыбаки. Ну а что, занятие весьма нелегкое и сопряженное с определенной опасностью, так-то: гадкие болезни, ревнивые жены и жадные клиенты, любящие поколачивать девиц, требующих с них плату за оказанную любовь. Дородная особа преградила путь Карлине Россе, глядя на нее с нескрываемым осуждением: — Тебя могли узнать, милочка моя. Как неосторожно! Энна Карлина только рассмеялась. — Узнают, мама Дора, по гербам, каретам и фамильной спеси. А вот что ты тут делаешь? — Шла мимо, по своим делам, смотрю — не моя ли это кошечка Карлина? Присмотрелась, и точно ты, детка. Мама Дора покровительственно приобняла за плечи фрейлину королевы, та, что удивительно, не отстранилась. — Я никогда не была твоей кошечкой, мама Дора. Я возвращаюсь домой, не хочешь пойти со мной и выпить горячего вина? Ветер такой, что до костей пробирает. Поднимаясь наверх, не забудь посматривать вниз, и уж ни в коем случае не стоит вниз плевать. Энна Карлина была куда любезнее с мамой Дорой, чем с придворными дамами королевы Нианы. Те, в случае чего, затопчут. Да еще наступят тебе на горло туфелькой, чтобы уж наверняка с тобой покончить. А вот на помощь мамы Доры Карлина могла рассчитывать. И ценила это. — С удовольствием, малышка. С удовольствием. Да, моей кошечкой ты не была. Не успела. Этот старый развратник, твой магистр, сцапал тебя сразу же, как ты у меня появилась, и волосы тебе покрасить не успели. Правда, заплатил он щедро. Удочерил, старый хрен… Мама Дора, поднимаясь вслед за Карлиной по крутой лестнице, немного запыхалась, немолода уже была по ступенькам резвой ланью скакать, но и промолчать не могла. Карлина эту песню слушала уже много раз, поэтому лишь улыбалась. — Все что ни делается, все к лучшему, — безмятежно отозвалась она. Карлина смотрела на жизнь удивительно практично, и считала, что ей еще повезло. С девчонкой пятнадцати лет, сбежавшей из монастыря, могло случиться кое-что пострашнее, чем попасться на глаза маме Доре, а потом быть «удочеренной» энном магистром. С мамой Дорой она с тех пор так и водила дружбу, обнаружив, что сводня — бесценный источник сведений обо всех и обо всем, а так же настоящий мастер в том, что касается тонкой науки распространения слухов и сплетен. Той же, похоже, очень нравилось припоминать, что знатная дама, Черная роза Каверии, когда-то чуть не стала ее «кошечкой» и уверяла, что на этом поприще Карлина добилась бы невероятных успехов. Та и не спорила, хотя считала, что титулованную парчовую юбку задирать куда приятнее, нежели простую, холщовую. Дом вдове Россе достался от мужа. В мраморных чашах были высажены кусты роз, вьющиеся розы ползли плетями по фасаду, над входом гордо красовался каменный герб, с все той же розой. Покойный магистр все старался позабыть о своих предках-мясниках, вот только Каверия об этом забывать не желала, время от времени подкидывая к порогу помпезного особняка мясную вырезку. К сугубому восторгу местных собак. Сейчас, конечно, кусты роз были заботливо накрыты дерюгой от холодного зимнего ветра, плети весели без листвы, а уличные собаки ходили тощие и злые. Вырезка нынче всем только снилась. Маму Дору вдова провела через черный ход, избавляясь по пути от чепца, шали, корзины. Пройдя в гостиную, с наслаждением вытянула озябшие руки к огню, приказав слугами принести подогретого вина, и надменной усмешкой отвечая на их потрясенные взгляды. Пряди волос, цвета спелого мандарина, выбивающиеся из прически гостьи, кого-то интриговали, а особо чувствительные души повергали в благочестивое негодование. Но времена были такие: молчи, если не хочешь оказаться на улице. На улице было голодно и холодно, поэтому молчали. — Вина у меня пока хватает, — протянула вдова сводне серебряный кубок. — А, Делия, вот ты где, мерзавка. Иди сюда! Карлина почесала за ушком у белой, синеглазой кошки, явно бахайских кровей, вскочившей на колени и улегшейся на них с хозяйским видом. Красавица громко замурлыкала, бессовестно напрашиваясь на ласку. Мама Дора, с удовольствием глотнув горячего вина, окинула кошку задумчивым взглядом. — Давненько я не видела котов. Говорят, ушли они почему-то из Каверии, вот крысы и расплодились. Обнаглели, твари. В Нижнем городе у бродяжки младенчика ночью сожрали. — Слышала я об этом. Но, видишь ли, мама Дора, Делия уйти не смогла, у нее лапка была перебита. А потом, видимо, не захотела, — пояснила энна Карлина. — У меня ей нравится. — Делия… надо же, имя какое. Как у сестры нашего бравого герцога Оддиго-Орберта. Карлина Россе улыбнулась сводне безмятежно и светло, дескать, а что такого? Хотя, конечно, уличная блудня удостоилась чести носить то же имя, что блудня королевская, совсем не зря. Не шла у вдовы из головы девица Орберт. После того, как экселенц Линдих то ли убил старую герцогиню, то ли не убил, Орберты взлетели так высоко, как, наверное, никому еще не удавалось. Но было еще кое-что, что тревожило Карлину Россе. — Мама Дора, ты никогда не слышала о таком, чтобы человек казался одним, а в зеркале виделся другим, — небрежно поинтересовалась энна Карлина, прекрасно помнящая первый день прибытия Делии Орберт ко двору. Старая сводня нахмурилась. — Слышала я кое-что о старых зеркалах из Нордлинга. Тамошние безбожники, знаешь ли, верят в то, что человек может быть не тем, чем кажется. — Ну, в этом они не одиноки, наши церковники об этом чуть не в каждой проповеди твердят. Делия (не девица, кошка) встала, спрыгнула на пол, подрала когти о ковер, и, брезгливо обойдя ноги сводни, изволила удалиться к кухне, откуда доносился заманчивый рыбный запах. До Верхнего города скудный улов рыбаков еще доходил, хотя и просили за него втридорога. Мама Дора, принюхавшись, расцвела счастливой улыбкой. — Неужели в наших водах еще ловят лазанов? — И ловят, мама Дора, и готовят замечательно, и подают к столу с белым вином и лимонами. Не вижу причин себе в чем-то отказывать. Так что там с Нордлингом и зеркалами? Судя по виду сводни, она уже была готова последовать примеру кошки и поселиться у энны Карлины навсегда. Или, во всяком случае, пока тут так кормят. — Сейчас все расскажу, деточка, все расскажу! Когда тиран Горан был разбит, и Церковь взяла под свое крыло благословенные земли Лагоссы… Энна Карлина демонстративно зевнула на этот урок общеизвестной истории, заучиваемый наизусть каждым младенцем с колыбели. Мама Дора сделала вид, что не заметила. — Вот после этого, все нечестивые знахари, колдуны, кубетты, ведьмы и прочие, проклятые Спасителем твари перебрались в Нордлинг. А так же перевертыши, оборотни… так вот, тамошние мастера навострились делать особые зеркала. Посмотришь через них на собаку, скажем, и видишь, что это не собака, а колдун. Так камнями его, камнями, или лучше сразу на костер. Сжечь надежнее будет, любая нечисть боится огня. — А как выглядят эти зеркала, мама Дора, ты не знаешь? — Да как обычно, деточка, только на обратной стороне клеймо ставили, в виде солнца. Какой запах! Твой повар настоящий кудесник, дорогуша, как удачно я тебя встретила! Перед Сошествием церковь велела поститься, но не погаснет же огонь из-за одной рыбки, которую я съем? — Я тоже думаю, что не погаснет, мама Дора, даже если ты съешь две рыбки, — кивнула энна Карлина, которой больше всего сейчас хотелось пойти в спальню и проверить, есть ли на зеркале, унесенном ею из замка, клеймо в виде солнца. — А что, милочка моя, как думаешь, кто за сошествие огня молиться будет? Униат-то, говорят, пропал… Униат не пропал, энна Карлина это хорошо знала, и пыталась несколько раз наведаться к нему. Только вот увидиться с экселенцем у нее не вышло, потому что снаружи дворец был оцеплен гвардейцами, да не простыми, а Золотыми, а внутри Гончими. Правда, похоже, и те, и другие, не знали, что делать дальше, потому что ни от короля, ни от униата приказов не было. Две силы замерли друг напротив друга, и ни одна не решалась первой пошевелиться, и ни одна не была до конца уверена в своем превосходстве. Энну Илсию похоронили с почестями, но без особого шума. А, поскольку ее уже забыли в Каверии, то особенно никто вопросами не задавался, как так получилось, что старуха приехала проведать внуков, и отдала Спасителю душу. Кое-кто, с подачки Орбертов, не иначе, попробовал было покричать на углах, дескать, это униат убил Илсию Андтард. Но народ в Каверии был богобоязненный, поэтому крикунам дали по шее и велели не чернить святое имя Духовного отца. При дворе все обстояло иначе, о том, что в смерти энны Илсии виновен Линдих Авелве говорили почти в открытую. Говорили, что тому есть свидетельница, но имени ее не называли. Дескать, спрятали ее Орберты до начала процесса над униатом Линдихом. Хорошо спрятали. Потому что иначе энна Карлина лично побеспокоилась бы о том, чтобы эта дама убралась на тот свет вслед за энной Илсией. О процессе над униатом тоже говорили, но неуверенно и со страхом. Самые злые сплетники прятали глаза, и, кажется, мечтали уже только об одном, чтобы вернулись прежние спокойные времена. Униат, король, королева, мир и благодать. Да, королева заперлась у себя в покоях и рыдала день и ночь. Дамы опасались, что от горя она потеряет дитя, но ничего, видать, крепко плод сидел в ее чреве. Кошка Делия запрыгнула на стол, чтобы поскорее добраться до рыбы, и все это гладя на хозяйку честными синими глазами. — Пошла вон, нахалка, — сурово приказала вдова, кинув в белую блудню салфеткой. Блудня успела украсть с блюда недоеденный хвост и победно утащила его под кресло. На эту трапезу вдовы, сводни и кошки со стены, из пышной позолоченной рамы неодобрительно взирал магистр Россе во всем своем парадном облачении. — Мама Дора, я хочу тебя попросить кое о чем. — Что такое, милочка? Скажи, что нужно сделать и все будет сделано для моей кошечки. Мама Дора вытерла лоснящиеся губы салфеткой, глядя на свою бывшую протеже с обожанием. Кто сказал, что только к сердцу мужчины путь лежит через услаждение желудка? У главы гильдии продажных девиц он проходил точно там же. — Подожди обещать, мама Дора. Это не простая услуга. — Вот как? Ну, не томи, рассказывай, что тебе понадобилось на этот раз. Энна Карлина рассказала. — Я даже спрашивать не буду, зачем тебе все это, девочка, — выслушав вдову, покачала головой мама Дора. — Не знаю, что за демоны живут в твоей хорошенькой головке, но, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Делай, что считаешь нужным, а я буду готова. Карлина Россе отсалютовала сводне кубком с вином. Подвал дома был полон бочек и пыльных бутылок, как подвалы окрестных домов. Вино, вероятно, в этом городе закончится последним. Оно и к лучшему. Жаль, слуга-лекарь, который лечил Эйлика Россе всякими травами, подававшими бодрость духу и телу, исчез сразу после смерти магистра. По многим причинам жаль, но вот особенно потому, что вино со специями он готовил совершенно бесподобно. Делия, справившаяся с рыбьим хвостом, пришла ласкаться к хозяйке. Такая же корыстная лицемерка, как та, что вилась сейчас вокруг короля Стефана.                                     *** Король Стефан ничего не мог с собой поделать. Хотя множество важных дел требовало его внимания, он не мог оторвать взгляда от Делии Орберт, с детским любопытством разглядывающей карту, висящую на стене кабинета. Пальчик девушки скользил по раскрашенному пергаменту, и король замер на полуслове, чувствуя, как голова привычно кружится от счастья. — Сир? — Да, Ориус, прости. Его величество перевел взгляд с энны Делии на список, лежащий перед ним на столе. Аккуратным почерком на нем было написано несколько имен. Два цензора первой ступени, три второй и один квалификатор. И того шестеро. Благословенное число, угодное Спасителю. Шестеро человек, способных сменить Линдиха Авелве на посту униата и Духовного отца Каверии. Шестеро, с каждым из которых Ориус Орберт встретился и поговорил лично, и которых сегодня должны были провести к нему в кабинет для беседы. Тайно, разумеется, и поодиночке, дабы те засвидетельствовали королю свое почтение и преданность. К изумлению Стефана, всегда считавшего Церковь чем-то вроде несокрушимого камня, монолита, оказалось, что это совсем не так. Камень, оказывается, был изрядно треснут в некоторых местах, и в эти трещины легко проникали капли золота, обещаний, уговоров. Очень легко. — Видите ли, сир, — пояснил королю его верный друг, когда государь выразил свое удивление происходящим. — Экселенц уже много лет у власти, и, если ничего не случится, проживет еще много лет, сохраняя силы и ясность ума. Он же Авелве. Стефан кивнул, хорошо понимая, о чем говорит Орберт. Маркизы Авелве отличались несокрушимым здоровьем и доживали до глубокой старости. К Арниери золото липло, словно грязь. Андтарды царствовали, и сидели на троне так прочно, словно тот был приколочен к их задницам, бестрепетно переживая такие заговоры и покушения, которые сломили бы иных, более слабых владык. Каждому свое, как говориться. — А во дворце униата есть люди, не желающие ждать, когда Спаситель освободит браслеты Духовного отца для следующего хозяина. И каждый из них, сир, готов в первую очередь служить вам, а потом Церкви. И каждый готов в доказательство своего почтения к вам сделать то, за что вы заплатили столь дорогую цену, открыть церковные хранилища и передать короне запасы зерна, масла, мяса. Стефан стыдливо опустил глаза. Ориус деликатно намекал на коронацию Нианы. Да, это было ошибкой, но ошибкой, совершенной от чистого сердца, с горячим желанием помочь Каверии и иным городам, испытывающим нужду, избавить их от голода. Ошибкой, продиктованной чувством долга. — Есть только одна трудность, Ориус. Униат есть лицо несменяемое и королевскому суду не подлежащее. В темных глазах Оддиго-Орберта блеснул колючий огонек. — А церковному, сир? Если в связи с убийством энны Илсии, да упокоится ее душа с миром, собрать церковный трибунал из тех лиц, что я представил Вашему величеству? Они низложат Линдиха Авелве, а на его место придет другой. Тот, кого вы назначите. Но есть и еще один путь, сир, куда более простой! Делия Орберт, до этого молча слушавшая разговор брата и короля, подошла к креслу Стефана, присела на широкую резную ручку, и тот смог обнять ее тонкий стан, прижаться щекой к груди, слыша биение ее драгоценного сердечка. Здраво мыслить в таком положении не смог бы и святой, но все же Стефан попытался. — Какой, друг мой? — Упраздните униатство, солидус, Гончих, цензоров и квалификаторов. Объявите себя главой Церкви, как то принято у ефосианцев. Народ вас поддержит, клянусь вам! И тогда вы сможете делать все! Все, что захотите! На щеках герцога Оддиго-Орберта вспыхнул горячий, смуглый румянец азарта. — И подумайте, сир, такого момента может больше не представиться! Униат вне игры, забился в нору и боится пошевелиться. Ренард Арниери в Вольных землях, и вернется ли оттуда — кто знает? Нет больше никого, кто встанет на вашем пути, так сделайте это! Стефан отвел взгляд от разгоряченного друга, стыдясь своей нерешительности. Слова Ориуса звучали так убедительно, так соблазнительно. И все же, он боялся. Легко ли ломать вековые устои? Легко ли идти против того мира, в котором ты родился и вырос? Ориусу Орберту не понять, все же он не был королем. Он не был Андтардом. — Пусть будет церковный суд, — бесцветно произнес он, выбирая, как ему казалось, из двух зол то, что принесет наименьшее количество потрясений. — Зачем рушить все до основания, если можно, при должной смекалке, просто перестроить старое? — Если прогнило основание, сир, то новые стены уже не помогут, — резко ответил коннетабль, вставая из-за стола и собирая в папку бумаги. Стефан обратил внимание, что пальцы Ориуса едва заметно дрожали. — Но, сир, вам, безусловно, виднее. С вашего позволения, я займусь организацией церковного суда над экселенцем Линдихом. — Это нужно сделать очень быстро, Ориус, до праздника Сошествия. Новый униат должен взывать к Огню, это успокоит волнения в городе и пресечет ненужные слухи. — Как прикажете, сир. Поклонившись, Ориус вышел, хлопнув дверью, пожалуй, чуть громче, чем это было дозволено даже близкому другу и советнику короля. Стефан болезненно поморщился. — Он всем сердцем предан Вашему величеству, и хочет для вас самого лучшего, — прошептала Делия Орберт, лаская тонкими пальчиками затылок короля. Голос ее лился в самую душу как прохладный, успокаивающий ручеек. С того самого дня, как Делия Орберт пришла к Стефану, подарив себя и свою любовь с такой возвышающей душу жертвенной чистотой, они были неразлучны. Вечером, конечно, Делии приходилось возвращаться в особняк Орбертов, дабы не порождать лишних толков и сплетен, но днями они были неразлучны. Королева не выходила из своих покоев, и честное слово, иногда Стефан просто забывал о том, что у него есть жена. А вернее, что его жену зовут Ниана Арниери, а не Делия Орберт. — А что значит объявить себя главой Церкви? Стефан счастливо рассмеялся. Делия была так наивна, совсем ничего не смыслила в политике, и это, в глазах короля, было ее несомненным достоинством, особенно по сравнению с Нианой, которая и в постели не могла забыть о том, что она Арниери. — Я объясню, цветочек мой, но потребую за это поцелуй, — игриво рассмеялся он, затянув девушку к себе на колени, и забирая свое законное вознаграждение. — Объявить себя главой Церкви, значит стать превыше униата. Это значит, король сможет, если сочтет нужным, отменять старые церковные законы и устанавливать новые, распоряжаться назначениями цензоров, квалификаторов. Распоряжаться Гончими. Голос короля зазвучал мечтательно, серые глаза затуманились. Это была власть. О, какая это была бы власть! — Глава Церкви решает так же все вопросы наследства, имущества, брака и развода, законности и незаконности рождения. Стефан Андтард перечислял с детства заученное, но впервые примерял это на себя, как мальчишка, который раз за разом подкрадывается к отцовскому сундуку, чтобы примерить его плащ. И который в один прекрасный день обнаружил, что плащ не только в пору, а, пожалуй, чуть коротковат. — То есть, вы могли бы, став главой Церкви, оставить королеву и жениться на мне? Голос Делии был ласков и нежен, что взять с наивной девочки, доверчивой и влюбленной, но почему-то у Стефан возникло неприятное ощущение, что вот сейчас его даже не подталкивают к чему-то, а откровенно волокут. Как барана на бойню. Смутившись, он отвел глаза. Да нет. Глупость какая. Он сам, с того самого дня, как впервые заключил ее в объятия, даже раньше, с тех пор, как увидел ее, желал только одного — женится на Делии. — Так оно и будет, — горячо пообещал он, целуя ее руки. — Для этого мне необязательно становится главой Церкви. Новый униат узаконит расторжение брака с Нианой и повенчает нас с тобой, любимая моя! На нежных щечках Делии заиграл застенчивый румянец. Стефан обнял покрепче свою первую любовь, чудом вернувшуюся к нему спустя столько лет. — И когда вы скажете об этом королеве? — Скоро, очень скоро! Стефан потянулся губами к губам своей любовницы, не желая говорить о Ниане, перед которой он, все же, он чувствовал себя виноватым, но та отстранилась. — И у нас будет свадьба? Большой праздник? Король рассмеялся, находя такое нетерпение очаровательным. Похоже, есть доля истины в утверждении, будто любая девушка начинает с колыбели мечтать о свадьбе. — Самая пышная, самая богатая, самая веселая свадьба. Вся Каверия, вся Лагосса признают, что нет, не было и не будет невесты краше тебя! Я закажу тебе корону из жемчуга и лунных алмазов, а нашу брачную постель сделают в виде корабля. Этот корабль унесет нас в счастливое будущее. Чем больше Стефан говорил, тем больше ему хотелось сказать, пообещать что угодно, пусть и заведомо невозможное, только бы чувствовать в своих объятиях Делию Орберт и не думать о Ниане Арниери. О том, что она скажет и сделает, когда обо всем узнает. Но что она может? Без своего покровителя униата, а, главное, без энна Ренарда, герцога Арниери. Ничего. Ниана всегда была лишь чьим-то отражением. Свет погаснет, и она тоже исчезнет в темноте. Во взаимных признаниях и обещаниях минуты пролетели незаметно, и Стефану пусть ненадолго, но удалось забыть и забыться, но дела насущные не желали ждать. Король со вздохом отстранился от Делии Орберт, когда в дверь настойчиво постучали. Иногда ему казалось, что Лагосса уж слишком многое требует от своего государя. — Сир, пришел первый гость. Ориус смущенно улыбнулся королю, словно прося прощения за свою недавнюю вспышку, и Стефан с облегчением почувствовал, что между ними все как прежде. Делия встала, поклонилась королю. — Сир, с вашего позволения я оставлю вас. — Идите, королева моего сердца. Стефан проводил взглядом Делию, еще раз вдохнул запах желтых бахайских роз, исходивший от ее волос и рук. Золотая роза. Да. Он поместит золотую розу на личном гербе Делиии, когда та станет королевой. Но это будет потом. Для того, чтобы это счастливое завтра наступило, сегодня нужно сделать очень многое. Оправив простой камзол, темный, строгий (но в таких нарядах он чувствовал себя куда увереннее, чем в парче и шелках) Стефан кивнул Орберту. В королевский кабинет, скрывая лицо под черным капюшоном, зашел первый, чье имя значилось в списке, лежащем на столе. К тому времени, как король побеседовал со всеми шестью претендентами на должность униата, день совсем потух, сменившись вечером. С моря пополз холодный туман, в Верхнем городе зажгли огни на улицах, а Нижний утонул в непроглядной тьме. Стефан отошел от окна, подумав, что на ночь опять натянут цепь, поставят решетки, и на улицу выйдут патрули гвардейцев. Голодный Нижний город недобро посматривал на Верхний, примериваясь к его богатствам, к его кладовым и подвалам, пока еще не до конца опустевшим. Ночами в воздухе пахло бунтом. Ничего, это временно, еще несколько дней, и все будет хорошо, все будет так, как надо. Главное, в это верить. Но иногда именно верить труднее всего. Шесть человек побывали в кабинете короля сегодня. Каждый из них заверял Стефана в своей преданности, каждый торговался, кто-то прямо и откровенно, кто-то с увертками и подобострастными улыбками. Король понимал мотивы Ориуса: слабый униат — сильный король. Слабый униат укрепит власть короля, не будет ему противоречить, не будет пытаться управлять им. Но как объяснить герцогу Оддиго-Орберту, что Церковь это кувшин с пауками? Слабого сожрут те, кто посильнее, и снова начнутся смуты, интриги, торг. А то и раскол, вроде того, что случился по вине архиеретика Ефосиана. Нет, ему нужен был такой униат, как Линдих Авелве, но только его собственный. Умный, смелый, дальновидный, и преданный королю. Но где такого взять? Уставший, голодный, раздраженный король прижался лбом к холодному стеклу, слушая, как дышит за стенами замка море. Нет времени на поиски, придется выбирать из того, что есть, и надеяться на милость Спасителя. Каверии нужен церковный хлеб, а Делии свадьба. — Ваше величество, могу я попросить вас принять еще одного человека? Король обернулся. Ориус выглядел слегка обескураженным, а за его плечом стоял высокий молодой экселенц, капюшон черного одеяния был откинут, и при свечах задорным огнем горели знаменитые на всю Лагоссу медные кудри Оддиго. Увидев удивление Стефана, экселенц рассмеялся, коснувшись своих волос кониками пальцев. — Да, сир, это не спрячешь. — Кто вы и как ваше имя, экселенц? — Эвенар, Ваше величество. Цензор третьей ступени, Эвенар Ирро. Стефан, заинтригованный донельзя, сел и пригласил присесть экселенца и коннетабля. Любопытно. Внешность Оддиго и имя Третьей крови, мелкопоместного дворянчика откуда-то с границ. Орберт откашлялся, прежде чем заговорить, словно ему что-то попало в горло. — Это, сир, мой пасынок. Ну, в какой-то степени. И таким явным было смущение коннетабля (что неудивительно, поскольку пасынок был никак не моложе отчима), что Стефан развеселился, и приказал принести вина. Такую встречу следовало отметить. Собственно, предположить дальнейшее королю труда не составляло, зная репутацию своей тетки, но все же королю хотелось услышать эту историю из уст самого энна Эвенара. — И как же вас угораздило, экселенц? — добродушно поинтересовался он, кивая на шевелюру медно-рыжих волос. Экселенц с простодушным выражением на красивом лице развел руками. — Ну, полноте, благородные энны, такое случается и в лучших семьях. Матушка была молода, неосторожна, влюбилась в моего отца. А потом мне приспичило родиться. К счастью, родня отца проявила благоразумие, забрала меня сразу после рождения, чем, несомненно, спасла жизнь. Кому нужен еще один Оддиго, пусть и незаконный? Но энна Регина не забыла обо мне, за что я ей благодарен, и позаботилась о том, чтобы я получил хорошее образование, а затем принял сан. Для бастарда это лучшее занятие — читать молитвы и раздавать благословения. Стефан понимающе кивнул. Энна Регина была умной женщиной, и осторожной. Если бы она захотела, то смогла бы причинить достаточно хлопот и Андтардам, Арниери и Авелве. Но, к счастью, появился Ориус, и красивая родственница короля теперь была занята обустройством своего семейного гнездышка, не особенно интересуясь политикой. Похоже, все безумства энны Регины остались в прошлом, хотя говорить о них будут еще долго. Ну и пусть говорят, Стефан благоволил к герцогине Оддиго-Орберт, и всем придворным приходилось демонстрировать ей свое почтение. — Поскольку ваша матушка приходится мне теткой, значит и вы мне родня, экселенц, — улыбнулся он, окончательно решив про себя, что ему нравится этот рыжеволосый Оддиго, даже ели он родился, как говорится, не с той стороны кровати. Тем более, для всех лучше, что не с той, потому что еще не все в Лагоссе забыли, что когда-то не трое, а четверо свергли тирана Горана и объединили королевство, принеся ему мир, процветание, веру в Спасителя и прочее, прочее. — И что привело вас ко двору, родич? — Я хочу стать униатом, сир, — светло улыбнулся пасынок коннетабля. В желтых, кошачьих глазах (сразу видно, чья кровь) прыгали морские гвельфы. Те, что, как в сказке говорится, и на раковине сыграют, и песню споют, и на дно утащат. — Экселенцу написала моя жена, сир, а я и не знал, - счел нужным оправдаться Ориус. Герцог все краснел, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. Похоже, ему было не по себе от подобной выходки супруги, а вот Стефан нашел ее весьма удачной. — Сир, я цензор третей ступени, следовательно, квалификатор может, после соответствующего экзамена, присвоить мне вторую. А к экзамену я готов. Может быть, Мевар и захолустный городишко, но библиотека там собрана весьма достойная. Я молод, вредными привычками не обременен, к вину равнодушен, к женщинам почти равнодушен. Готов служить вам, мой король, на том месте и в той должности, на которую вы укажете, но я сын своей матери и считаю, что достоин большего, чем Мевар. Я буду хорошим Духовным отцом Каверии, а у вас, сир, будет хороший униат-родич. Стефан взглянул на Оддиго-Орберта, тот крутил в руках опустевший кубок, и молчал, но по всему выходило, что сказать ему есть что. Экселенц Эвенар, судя по всему, тоже это понял, потому что замолчал, давая возможность Его величеству самому оценить все преимущество и принять решения. Его величество оценил. Судя по всему, это был весьма своевременный ответ на его молитвы. Молодой, умный, честолюбивый, дальний родственник. Он мог бы стать его правой рукой во всем, что касалось церковных дел, и это было бы куда лучше того положения вещей, что имелось при его отце, Эйнаре. Потому что это его отец был правой рукой экселенца Линдиха Авелве во всем, что касалось дел королевства. Весьма тонкое различие, но существенное. — Экселенц Эвенар, мы рассмотрим ваше прошение, — тепло улыбнулся он дальнему родичу, чтобы смягчить сухость официальных слов. — Конечно, сир, — поднялся тот, поклонившись. Без подобострастия, но с почтением. — В любом случае, располагайте мною по своему усмотрению. Когда за медноволосым экселенцем закрылась дверь, Стефан воззрился на друга с немым вопросом. Дескать, и что тебе не нравится? Да, понятно, несколько необычно иметь пасынком того, кто старше тебя, но так и энна Регина не юная дева, впервые познавшая мужские объятия, и все об этом знали. — Видите ли, сир, — наконец решился заговорить Ориус. — Мне кажется, назначение экселенца Эвенара на любую мало-мальски заметную должность вызовет неодобрение. Стефан высокомерно вскинул голову. — И кто же осмелится не одобрять короля? — Вы знаете, что говорят, сир. Что Орберты везде. Конечно, экселенц не Орберт. И, конечно, я признаю его ум, и не сомневаюсь в том, что он будет предан Вашему величеству, но он сын герцогини Оддиго-Орберт. Его величество рассмеялся, совсем по-мальчишески толкнув своего коннетабля в бок. — Знаешь, что я тебе скажу, герцог Оддиго-Орберт? Стефан хотел сказать, что все, кто недоволен таким положением вещей, могут убираться вон из Каверии и Лагоссы, потому что Его величество оно полностью устраивает, но не успел, потому что в приемной раздался крик. Стефан и Орберт, узнав голос Делии бросились к ней на помощь. От кабинета до приемной было всего несколько шагов, но за эти несколько шагов Стефан успел предположить самое страшное. Он опять потерял свою любовь. Ее убили, похитили… но все обошлось. Приемная была пуста, только девушка была бледна и вся дрожала, указывая пальцем на приоткрытую старую дверь в стене, обычно скрытую за гобеленом, из которой тянуло подвальной сыростью и плесенью. Насколько Стефан помнил, вела она куда-то на лестницу, а та уходила в хозяйственную часть замка, а может и в подвалы, мало вероятно, что теперь кто-то точно скажет. Старый замок был богат такими вот заброшенными переходами. Обняв Делию, он бережно погладил ее по голове, чувствуя испуг и озноб девушки. — Милая, что случилось? Что тебя так испугало? Наверное, крыса, подумал он. Или паук. Или просто сквозняк приоткрыл дверь, а бедное дитя испугалось. Энна Делия подняла на короля глаза, в которых плескался смертельный ужас. — Там был Доминик! Бледный, в черном плаще. Он стоял и смотрел на меня. Ориус, он так на меня смотрел! Я никогда не забуду этот взгляд!                                     *** — Какой изумительной красоты у вас камень в перстне, энн Ренард. Никогда не видел ничего подобного. Энн Ренард стоял на пристани Генты, первого из городов Вольных земель, первого и по богатству, и по величине, и, соответственно, по своему влиянию. Хотя Вольные земли и настаивали на том, что, дескать, каждый город сам по себе и каждый равен во всем другим, но, как водится, среди равных кто-то оказался равнее. Герцог с любопытством огляделся вокруг, отмечая привычную взгляду суету большого портового города. Деловитую, упорядоченную. Жизнь бурлила, кричала на разные голоса, ругалась, торговалась. Откуда-то из доков тянуло чем-то мясным, зажаренным в кипящем масле со специями. Герцог признался себе, что охотно бы съел это «что-то», и не спросил, какие звуки оно издавало при жизни. Рядом с ним стоял энн Фестивьян Лорик, один из десяти бондов Генты и морщился, когда его обоняния достигал дым от жаровен. — Какая гадость, — бормотал он. — Какое варварство. «Просто Фестивьян, энн герцог, мы все тут обходимся без титулов», — как настоял он при первой встрече. Но «просто Фетивьян» кутался от ветра в мантию, подбитую искристым бобровым мехом, что делало его, и так плотного и приземистого, очень похожим на меховой колобок. Но все равно он мерз, хотя портовые трудяги, деловито суетящиеся в доках, были скорее раздеты, чем одеты. Оно, конечно, потаскай такие мешки и корзины, разогреешься и в мороз. А еще «просто Фестивьян» бросал масляные взгляды на перстень герцога, то и дело сравнивая его со своими десятью, унизавшими пухлые пальцы, и тайком вздыхал, находя все десять недостаточно великолепными. Черный изумруд светился словно живой, и в отличие от лунных алмазов и зеленого янтаря, которые бонд выставил напоказ, не нуждался в солнечном свете, чтобы сверкать. Он сам словно был светом, маленьким солнцем, если, конечно, бывают черные солнца. Ренард только усмехнулся на слова бонда, с удовольствием подставляя лицо редким снежинкам, падающим с серого неба. — Перстень? Ах, да, действительно очень красив. Он достался мне по наследству. — О, понимаю, — прошептал с придыханием Фестивьян Лорик. — Фамильное сокровище! Ну конечно, понимаешь. Знал бы этот толстяк, от кого это наследство получено, и при каких обстоятельствах, не дышал бы так. Но пугать бонда в планы герцога Арниери не входило. В его планы входило встретиться с советом Генты, и, самое главное, с ее бессменным магистром, Паулем Рито, а потом ехать в следующий город, и еще в один, и еще. И везде говорить одно и то же, да и, скорее всего, одно и то же выслушивать в ответ. Король предлагает, король просит, король желает... Король вел себя так, будто оказывал герцогу Арниери величайшую милость, посылая его в Вольные земли, втолковывая, что теперь от ловкости, красноречия и старания энна Ренарда зависит, будет ли Лагосса сыта этой зимой, или к весне деревни, а то и города, опустеют от голода. У энна Ренарда возникло неприятное такое ощущение, что Его величество заранее уверен в неудаче, и так же заранее старается сделать своего родича виновным в ней. Над городом возвышалась остроконечная часовенная крыша с красной черепицей, в арках виднелись тяжелые колокола, вот только не было на шпиле привычного взгляду знака Спасителя. Только вороны кружились вокруг черной вуалью, недовольно крича. — Теперь там молитвенный дом, — проследив за взглядом герцога, сообщил «просто Фестивьян». — Изображения святых, конечно, убрали, и фрески сбили. Теперь мы собираемся там по шестым дням и возносим наши скромные молитвы Спасителю. Ну, еще поем. — Что, простите, делаете? Энн Ренард с любопытством посмотрел на толстяка в бобровом плаще. — Поем, энн герцог. Хвалы, — смутился тот, и затянул дрожащим, неправдоподобно-тонким голоском. — Любовь Спасителя безмерно велика, сильна как горы, ветер и река, и как волна ласкает берега, скажи ей «да», скажи ей «да». — Хм, я понял, спасибо, — болезненно поморщился Ренард, чувствуя, как от такого пения у него начинают болеть зубы. Спасителю, вынужденному каждый шестой день выслушивать такое и такому подобное, можно было только посочувствовать. И вот не то, чтобы надменный поганец Арниери был хоть немного религиозен, конечно, нет, но все же сейчас он понял негодование униата Линдиха и других экселенцев, упрекающих последователей архиеретика Ефосиана в «фамильярности и чувствительности». А Фестивьян Лорик продолжал стараться: — Узри Спасителя в ночи, тебя он ждет. О, позови его скорей, и он придет, — голосил он, но сорвался с самой высокой ноты, закашлялся и замолчал. И вовремя, поскольку между складами и конторами гешефтмахеров показалась процессия, чем-то похожая на крестный ход в Каверии в день святой архидевственницы Лагерды. Только вместо церковников на правах первых лиц там вышагивали бонды, а вместо статуи торжественно несли знамена города. Парча с затейливым гербом и вышитым девизом в сером сыром зимнем воздухе казалось полинявшей тряпицей, и Ренард взглянул на нее без интереса. Натужно дули в окованные медью рога герольды. — И ради этого, с позволения сказать, шествия, я ждал два дня? Нельзя было обойтись без церемоний, и принять меня побыстрее? Герцог холодно взглянул на бонда. «Просто Фестивьян» лебезил перед ним и заискивал, судя по всему, приходя в восторг от возможности постоять рядом с сыном Кровавого герцога и родичем короля, а за любое удовольствие надо платить, во всяком случае, так рассудил про себя Ренард Арниери. — Два дня и две ночи на корабле, в сырости, в неудобстве, и, кстати сказать, сегодня ночью мой корабль чуть не подожгли! Если, говоря о сырости и неудобстве, Ренард сознательно преувеличивал, наслаждаясь ужасом на толстощекой физиономии, то попытка поджога была чистой правдой. К кораблю подкрались ночью, причем не со стороны пирса, куда усердно пялила глаза неспящая охрана, а со стороны реки. И если бы не энн Августин Порто, который заметил и спугнул поджигателей, все могло бы закончиться гораздо хуже. А так, храбрецы, пожелавшие остаться неизвестными, успели кинуть лишь один глиняный горшок с горящим маслом, тот упал на свернутый канат. Канат выкинули в воду, огонь затоптали. Остаток ночи спокойно досыпал только энн Ренард, которому и море было по колено, и сам Спаситель родной брат. А на утро счел необходимым сделать некоторые распоряжения, вызвавшие у энна Августина горячие возражения. Энн Августин еще не понял, что спорить с Арниери было бессмысленно. Вот экселенц Людвиг, к примеру, уже не спорил. Корабли герцога поднимались против тяжелого течения Ирты, как лазаны на нерест, и, как лазанов, их можно было брать голыми руками. Не было ни пушек, ни вооруженного эскорта, ни флотилии из военных парусников, которые могли бы внушить Вольным Землям если не страх, то хотя бы уважение. Король не счел нужным, и весьма строго указал энну Ренарду на недопустимость пустого «бряцания оружием». Герцогу Арниери очень хотел осведомиться, не предписывается ли ему показаться перед бондами Вольных земель, завернувшись в шкуру жертвенного ягненка и жалобно блея, но он промолчал. По глазам родича, поддернутым дымкой тщеславия, было видно, что мнит себя он в эти минуты не меньше, чем Стефаном I Основателем. Зачем портить ему удовольствие? Не так уж много радостей было в жизни у бедняги, и женитьба на Ниане явно не стала для него неиссякаемым источником блаженства. Энн Ренард представил себе простенькое личико сестрицы, увенчанное помпезной короной Андтардов, и поморщился. — Надеюсь, у Нианы хватит ума понять, что коронация всего лишь фарс. — Энн герцог, не тревожьтесь за королеву. Униат Линдих позаботится обо всем. Герцог Арниери хмыкнул, но возражать не стал. Униат позаботится. Ниане повезло, что Духовный отец Каверии взял ее когда-то под свое крыло. И повезло, что ее личные маленькие желания совпадали с большими и далеко идущими желаниями Линдиха Авелве. Но не было времени для светских бесед. — Ну что, экселенц, прощаемся? На непроницаемом лице экселенца что-то неуловимо дрогнуло, и он осенил Ренарда Арниери благословляющим знаком спасителя, насколько мог припомнить энн герцог — впервые за все время их недолгого, но богатого на события знакомства. — Предпочитаю не прощаться, энн Ренард. Лучше до встречи. На берег по сходням выводили лошадей, те фыркали, вдыхая холодный ночной воздух, выдыхая облачка белесого пара. Монастырь святого Антуана нависал над берегом черной глыбой. От него веяло тоскливым запустением. Весла со слаженным плеском упали на воду, разделяя тех, кто остался на берегу, принадлежащем Лагоссе, от тех, кто продолжил свое путешествие в Вольные земли. — Экселенц Людвиг! Экселенц обернулся. Седые волосы шевелил ветер, шевелил край черного, длинного плаща. Надменный поганец Арниери, не любящий мрачных прощаний, ухмылялся, подбоченившись. — Давно хотел спросить, откуда у вас этот шрам на лице? Ревнивая подружка удружила? Оказалось, экселенц Людвиг умел смеяться. — Расскажу в следующий раз, энн герцог. Счастливого пути! Берегите себя. Берегите себя. Ренард последовал совету экселенца, и к тому часу, как была назначена торжественная встреча королевского посланника с бондами вольного города Генты, два корабля, стоящие у причала, были пусты, как выеденный изнутри орех. Ни людей, ни чего сколько-нибудь ценного там не было. Так, несколько безделушек, подкинутых на самое видное место, чтобы утолить постороннюю жадность и не вызвать лишних подозрений. Если кто-то смотрит на них, как на добычу, то очень разочаруется. Фестивьян, услышав такие жалобы от герцога, заквохтал, как цесарка при виде котла, в котором ей предстояло свариться. — Поверьте, энн герцог, я ничего не знал о поджоге! Я бы принял все меры! Вы же понимаете, что это всего лишь недоразумение. Маленькое недоразумение, да? Они не понимают, как важно… какой вы важный гость. Политика, она не для средних умов. Мы должны думать о благе Генты, в первую очередь о благе Генты. Щеки Фестивьяна затряслись как, как ягодное желе. Энн герцог отвернулся, со скучающим видом глядя на то, как приближается к пристани торжественная процессия, от которой веяло мрачной решимостью. Веяло так отчетливо, что даже Фестивьян Лорик испуганно попятился. Что же оставалось делать герцогу? Только надеяться, что везению еще не надоело ходить рука об руку с Ренардом Арниери. Процессия остановилась в нескольких шагах от пристани, на королевского посланника глазели так, будто на голове у него росли рога, а за спиной крылья. Правда, и Ренард уж постарался произвести впечатление, из чистой вредности вырядившись в придворный наряд, который он заказывал к коронации сестры. Светлые волосы стелились по серебристому меху северной лисы, укутывавшему плечи Ренарда и украшавшему ворот плаща не хуже драгоценностей. Интересно, насколько сильно он напоминает этим бондам своего отца, Кровавого герцога? Многие наверняка еще помнят его в лицо. Портретное сходство, определенно, имелось, к тому же отец не видел ничего зазорного в том, чтобы идти в бой, нацепив на себя перевязь с алмазной отделкой. Убивают тебя или убиваешь ты, не важно, главное, чтобы это было красиво. Из мрачной, торжествующей толпы раздался чей-то скрипучий голос: — Ренард Арниери! Именем свобод города Гента мы берем вас под стражу. Затем вас предадут суду и казнят за преступления, совершенные вами и вашим отцом против Вольных земель! Фестивьян Лорик протестующе вскрикнул и сделал шаг вперед, но тут торжественная процессия рассыпалась, и вооруженная стража, составлявшая железную сердцевину этого шествия, в буквальном смысле вооруженная «до зубов», ибо присутствовали и шлемы с опущенными забралами, и панцерные нагрудники, выставила вперед копья, и окружила энна Ренарда. Бобровый плащ тут же юркнул к нему за спину, подальше от неприятностей. — Я не знал, — прошелестело оттуда. — Клянусь вам, я не знал, это вопиющее недоразумение, я во всем разберусь. Ренард вздохнул, понимая, что даже не удивлен всем происходящим. На разгоряченную кожу упало несколько снежинок. Сегодня утром возле корабля уже плавали тонкие, прозрачные, хрупкие льдинки. Вот и зима наступила. Настоящая зима, а не сырое недоразумение, как в Каверии. Каверии, которую он, возможно, больше никогда не увидит. Герцог улыбнулся своим мыслям. Если так подумать, да посчитать, он уже дважды должен был умереть. Один раз в Сбитнях, от руки наемного убийцы, которого, он очень подозревал, подослала к нему энна Регина. Эта дама была удивительно злопамятна, а Ренард, что ни говори, был мастером оставлять о себе злую память. Второй раз в копях. Оба раза его спас то ли Доминик, то ли призрак Доминика, то ли какая-то нечисть, принявшая его облик. И вот теперь, значит, третий раз. Но если ради того, чтобы увидеть Доминика Орберта, ему опять нужно умереть, Ренард был на это согласен. Его бесцеремонно толкнули копьем в спину. Тупым концом, а не острием, и на том спасибо. На лицах бондов читалось нетерпеливое ожидание. Герцог спохватился. — Могу я взять с собой своего повара? У вас в тюрьме наверняка отвратительно кормят, — капризно проговорил он. Нужно же было соответствовать сплетням, которые наверняка достигли Генты. Глаза за забралом сверкнули ненавистью. И счастьем свершившейся мести. Так же зло и ненавидяще сверкали глаза тех, кто защищал свои города от Кровавого герцога Арниери в последней войне, но, право же, энну Ренарду до этого не было никакого дела. За высшей справедливостью — это не к нему, а к Спасителю. — Нет! Никакого повара! — А мою постель? Перину? Подушки, пуховые подушки? Я везде вожу с собой свою постель, не могу спать ни на чем другом! — Нет! Герцога подтолкнули уже настойчивее, но он все не торопился двигаться с места. — А мой дорожный бордель? Я не могу без него! Мальчики, девочки, собачки, морские свинки, пара карликов. Каюсь, я неумерен в разврате. До бондов, наконец, дошло очевидное. — Да вы издеваетесь над нами! Энн Ренард засиял улыбкой, что весеннее солнышко. — Не без этого. Напоминаю вам, так, на всякий случай, вдруг вы забыли, благородные энны, что я брат королевы Лагоссы, кузен короля и наследник трона, во всяком случае, пока моя сестрица не разродилась. Сообразив, что переговорить герцога все равно не выйдет, стража, повинуясь приказу, окружила его плотным кольцом и повела с причала. Возможно, в тюрьму, хотя, не исключено, что сразу на плаху. Ренард Арниери позволил себе такую роскошь - не гадать. Пусть будет сюрпризом.