Розы для короля

      День выдался до обидного ясным и теплым, словно зима ненадолго решила обернуться весной. Если закрыть глаза и подставить лицо ветру, то легко забыть, что нынче над Каверией стоит не золотая Луна Королей, а зеленая Луна Пахарей. Даже воздух пах чем-то свежим, весенним, будоражащим сердце. Оттаявшей землей, древесным соком и новыми надеждами. В такой день, с неудовольствием думала королева, обидно сидеть в замке. Отправиться бы на прогулку, покинуть ненадолго эти пустые грустные комнаты. Она так устала сидеть в своих покоях и днем, и ночью, но повитухи были непреклонны. Не родившееся еще дитя следовало беречь. Так что закончились веселые пикники у Рок-о-Фаль, Соколиной скалы, поездки к виноградникам, игры и танцы. Может быть, все и вернется потом, когда-нибудь, но лучше не мечтать. Мечты растравляют сердце, причиняя ненужную боль.       Ниана отступила от окна и захлопнула створки. — Погода портится, — лицемерно заметила она, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Вероятно, к вечеру будет дождь, а может быть и снег. Время мечтаний прошло. Очень быстро прошло. Коротким оказалось правление Ее величества Нианы Благословенной. Не довелось ей присутствовать на заседании Совета, не пришлось помогать мужу в управлении Лагоссой, не случилось принимать поклоны и почет придворных, и не удалось увидеть полного уничтожения и изгнания Орбертов. Судьба, Спаситель или старые боги, словом, кто-то там, наверху, дергающий нас за ниточки, как кукол, посмеялся, отразив мечтания Нианы Арниери в кривом зеркале собственной воли, и позаботившись, чтобы она получила все ровно наоборот. За дверью приемной раздался смех, а потом чьи-то быстрые шаги. Мимо дверей королевы торопились пройти как можно скорее, словно там, внутри лежал покойник. Сначала исчезли ее придворные дамы. Одна за другой, под разными предлогами, а кто-то и вовсе не сочтя нужным придумать предлог, покинули ее свиту. Остались только самые совестливые, или самые недальновидные. Королева же, видимо, поглупев окончательно от горя и беременности, до недавнего времени не удосужилась удивиться тому, что у многих ее дам вдруг заболели дети, мужья, как многим неожиданно понадобилось уехать в поместья как можно скорее. Ниана была так подавлена случившимся, смертью энны Илсии, обвинениями униата в ее гибели, что заметила неладное, только когда однажды вечером в ее комнатах осталась только энна Карлина Россе и еще несколько иссушенных добродетелью вдов. Королева удержалась от вопросов и выражений неудовольствия. Она была Арниери, и знала, что означают опустевшие покои королей и вельмож. Опалу, а иногда и кое-что пострашнее. Но все же Ее величество попыталась убедить себя, что все это временно. Она королева, она носит в своем чреве наследника. Ее нельзя попросту забыть, и сделать вид, что ее никогда не существовало! Поджав губы, Ниана твердым голосом приказала потушить лишние свечи, и указала вдове магистра на Книгу исхода, лежащую у изголовья кровати. — Будьте любезны, энна Карлина, прочтите мне проповедь Пятого дня. Если среди оставшихся дам есть шпионки Орбертов (а Ниане теперь везде мерещились лазутчики и доносчики, и, может быть, не без основания), то пусть расскажут всем, что королева спокойна, сдержана и тверда в вере. И, пока сон не победил усталость и тревоги, в опочивальне звучали слова Спасителя, обращенные к пастве своей, и несли Ниане хоть слабое, но утешение, поскольку обещали высшую справедливость, воздаяние по заслугам, и наказание нечестивых. В последующие дни просьбы Спасителя о справедливости и воздаянии звучали из уст Нианы все чаще. От униата, на поддержку которого королева так надеялась, не было известий. Не было известий и от брата, которого унесло к Вольным землям как раз тогда, когда он так ей нужен. Она осталась совсем одна. Наедине со своими страхами, наедине с будущим, которое казалось ей все более пугающим. — Что же делать, что делать, — повторяла она, мечась по опустевшим покоям. Просторное одеяние колыхалось вокруг пополневшей фигуры. Только руки остались как прежде, тонкими, да лицо словно осунулось. Если бы не ребенок в ее чреве, уже начавший шевелиться, Ниана Арниери предпочла бы отдаться на волю Спасителя, то есть сесть, и ничего не делать, надеясь, что все как-нибудь само разрешиться, ведь так чаще всего и случалось. Приходил кто-нибудь, брал ее за руку, и переводил на другой берег бушующей реки. Отец, брат, униат, энна Илсия. Всегда рядом был кто-то. И вот не осталось никого. — Спаситель, помоги, подскажи, святая Лагерда! Что мне делать? Ниана закусила губу, чтобы не расплакаться. Плакать нельзя. Стоит слезам политься, и их уже не остановить. — Если Ваше величество позволит мне высказать свое мнение… Королева вздрогнула, покраснела, сообразив, что высказывала свои тревоги вслух. — Вы так тихо сидите за вышиванием, энна Карлина. Я буду благодарна вам за совет, но что тут можно сделать? Вы не хуже меня знаете, что я даже к королю не могу прийти. Меня встретит энн Ориус и скажет, что Его величество или работает, или созвал Совет. — Или ушел гулять в сад с энной Делией. Карлина Россе мягко улыбнулась королеве, обрезала нить, обернула ее вокруг иглы и воткнула иглу в игольницу, и все это с выматывающей душу медлительностью. Ниана тихо застонала сквозь зубы, желая поскорее узнать подробности этого нового предательства. В том, что это правда, она не сомневалась, у энны Карлины был удивительный талант узнавать все важные новости первой. — В сад, вот как? Спаситель, ты всеблаг и справедлив. Если ты слышишь меня, пусть эта тварь, Делия, упадет с крепостной стены, и сломает свою белую шейку, молю тебя, Спаситель! — Да. Энна Делия хвастается, что наш король позволил ей перестроить сад по своему желанию. — Мой сад?! Ниана едва не заплакала, это оскорбление, пожалуй, было самым худшим из всех. В замке имелся свой сад, торжественно именуемым «цветником королев». Ну как сад, просто светлый внутренний дворик, который королевы Лагоссы превратили в зеленую просторную беседку. Каждая добавляла что-то свое. Стефания Арниери поставила там фонтан в виде львиной головы. Мать Стефана велела разобрать брусчатку и посадила там апельсиновые деревья в память о двух своих сыновьях-близнецах, умерших во младенчестве, Илиасе и Торгерте. Ниана посадила там ползучие белые розы, и они живо оплели стены и арки. И теперь там хозяйничает какая-то Делия Орберт? — Да будь она проклята во веки веков! Бесстыдница. — Несомненно, Ваше величество, сейчас же давайте поговорим о вас. Но Ниана не хотела говорить больше ни о чем. Она пылала решимостью поставить на место девицу Орберт. Есть предел и ее терпению! Перестроить сад! Ее сад! — Подайте мой плащ, энна Карлина, мы идем на прогулку. — Как пожелаете. Но разумно ли это, Ваше величество? Ее величество окинуло вдову Россе надменным взглядом, и та повиновалась. И правильно. Раз в год, говорят, и змея цветет, и роза жалит. Тем более, если роза зовется Нианой Арниери. Короля Стефана в саду не оказалось, а вот энна Делия действительно там неторопливо прогуливалась. Да не одна, в сопровождении небольшой щебечущей стайки дам, в которых Ниана без труда узнала своих бывших фрейлин. При виде королевы они смутились, поклонились в разнобой, все, кроме эны Делии. — Гуляете в моем саду, энна Делия? Ниана сумела придать своему голосу нотку снисходительного пренебрежения. Ровно поровну и того, и другого. Энна Илсия осталась бы сейчас довольна своей внучкой. Дамы затрепетали от предвкушения первой открытой ссоры жены короля с королевской любовницей. А то, что энна Делия греет постель короля, знали все. Как всегда бывает при дворе — никто не видел, но все слышали. Но девицу Орберт оказалось не так-то просто смутить. — В вашем саду, энна Ниана? Я думала, это замок короля. — Да, энна, в моем саду. И для вас я Ваше величество. Или вы уже забыли, как шли позади меня в день коронации? — Ну что вы, Ваше величество, разве такое забудешь. Совершенно невинный тон мерзавки только подчеркивал дерзость ее слов. — Сад красив, но ему не хватает умелой руки. Вам не кажется, Ваше величество, что желтые розы тут будут уместнее? Делия указала на герб Андтардов, выбитый на камне, оплетенный засохшими гибкими стеблями. Кое-где виднелись засохшие белые бутоны, те, что не успели раскрыться. Намек был таким ясным, что у Нианы побелели губы. Энна Карлина уже успела нашептать королеве, что с подачи Стефана, Делию при дворе именовали Золотой королевской розой. — Я не люблю желтые розы, — в тон девице Орберт ответила правнучка Стефании Железной. — У них неприятный запах. Так что в моем саду, энна Делия, как и в этом замке, желтых роз не будет. А тех, что есть, скоро выбросят вон. Она многозначительно положила руку на круглый живот. Энна Делия побледнела. Придворные дамы забыли, как дышать. Усмехнувшись, Ниана, гордо вскинув голову, отвернулась было от соперницы, но, подумав, решила преподать ей еще один урок. Неторопливо достала из рукава платок, и уронила его на землю. Все присутствующие тут же поняли, кому предназначался этот платок, и ни одна фрейлина не пошевелилась, чтобы его поднять, с любопытством глядя на Делию Орберт. Имеешь смелость соперничать с королевой, имей смелость и отвечать ей, но не нарушая при этом этикета. Можно лечь в постель к королю, можно обзавестись королевскими нарядами и почти королевской свитой, но упаси Спаситель нарушить хоть один параграф Уложения о рангах и титулах. Оное уложение придворные чтили куда больше, чем Книгу исхода. Ро этому Уложению, энна Делия сейчас обязана была поднять платок и с реверансом вернуть его королеве. Но сделать так, значило бы признать свое поражение. Девица Орберт замерла. — Что же вы, энна? Разве вы не видите, что я уронила платок? Поднимите его, — мягко подсказала она. — Разве вы не числитесь моей придворной дамой? Будьте добры, выполняйте свои обязанности. Делия, закусив губу, взглянула прямо в глаза королеве Лагоссы, и топнула ножкой. — Нет, — выпалила она. — Сами поднимайте, а я вам не служанка. И это вас тут скоро не будет, а все, что вы видите, будет моим! Ниана размахнулась, и ударила по щеке любовницу мужа. На белом лице загорелся красный отпечаток ладони. Сердце охватило такое блаженство, такое счастье, такое неземное удовольствие, что, если бы королева не сдержала себя, то на оплеухе бы не остановилась. Она бы вырвала этой Золотой королевской розе ее волосы, расцарапала в кровь лицо, избила бы так, чтобы та уже не встала. Но она королева, а не ревнивая прачка. Поэтому Ниана ограничилась тем, что есть. — Вы забываетесь, милочка, — ледяным голосом констатировала она очевидное. — Отвратительные манеры. Таким, как вы, не место придворе. Делия всхлипывала, задыхаясь от унижения, прижав ладонь к щеке. Ее величество прошествовала мимо придворных дам, не удостоив их взглядом. Одна торопливо подняла платок и с поклоном вручила королеве. Ниана взяла его, едва поблагодарив фрейлину кивком. Может быть, войну за сердце Стефана она проиграла, но эту битву в глазах придворных дам она выиграла. Это была маленькая, но весьма чувствительная победа. Но радости от победы хватило ненадолго, лишь до дверей покоев. А там Ниану охватил привычный страх. Несомненно, Делия сейчас побежит жаловаться королю, и что тот предпримет? Нет сомнения, он будет на стороне своей любовницы и сестры обожаемого Орберта. — Пока она рядом с королем, мне не будет покоя, — вздохнула она, позволив вдове магистра усадить себя в кресло, подоткнуть подушку под ноющую поясницу. — Да, но пока вы рядом с королем, Орберты спокойны, Ваше величество. Вы не думали об этом? Ниана растерянно взглянула в красивое лицо своей придворной дамы. Наверное, беременность и правда делает женщин глупыми, но она не понимала, что энна Карлина пытается ей сказать. — Ваше величество, пока вы здесь, в замке, вас можно унижать, пренебрегать вами, при необходимости запугать и принудить к чему-то. В эту дверь может постучаться Ориус Орберт и именем короля объявить любое решение, любой приказ, и вы будете вынуждены подчиниться, разве не так? Ниана кивнула, неохотно соглашаясь. За нее некому вступиться, это так. — А если вдруг законная королева Лагоссы исчезла? Что Его величество король Стефан скажет жителям славной Каверии, которые очень любят свою Ниану Благословенную? Королева невольно выпрямилась в кресле. Ниана Благословенная. Именно так нарек ее униат в день коронации. — Вот тогда, я уверена, Его величество, который, кстати сказать, очень ценит любовь своих подданных, пойдет на многое, только бы вернуть свою королеву. И даже расстанется с энной Делией. Не без сожаления, конечно, но если придется выбирать между королевским авторитетом и одной женщиной, что ему останется сделать? Предложи Карлина Россе подобное до оплеухи, которой королева наградила энну Делию, она бы отказалась с негодованием. Ей, и убегать? Сейчас же она задумалась над словами своей придворной дамы. Что-то подсказывало ей, что пощечину Делии Стефан ей не простит, а уж Орберт постарается, чтобы унизить ее в ответ. — Конечно, я могла бы укрыться в замке Арниери, но будет ли это разумно? А, главное, как туда добраться? Покинуть город сейчас очень трудно, вы и без меня это знаете. А в Каверии мне не у кого просить защиты и убежища. Ар-о-Мезон. При упоминании о доме детства, на сердце сразу стало тепло, и Ниана улыбнулась своим воспоминаниям. Каменный Дом, родовое гнездо Арниери. Замок — город, крепость, неприступная твердыня, врезанный в скалы так, что казался частью их, их продолжением. Надежное убежище для королевы, которую уже лишили мужа, и как бы теперь не лишили и жизни. Энна Илсия часто предостерегала ее, указывая на такую опасность. Развестись с королевой трудно, проще ее убить. Ее, и не рожденного наследника. Ниана испуганно накрыла ладонями живот, защищая того, кто внутри. — Пять войн, девять осад! Герцог Арниери с нежностью провел рукой по камням, и Ниана удивилась, что те не застонали от счастья в ответ на это прикосновение. Любовь отца к замку, и замка к отцу, казалось, витала в воздухе. Свесившись вниз, меду двумя каменными зубцами, он смотрел на площадку для пушек, расположенную так, чтобы вместе с еще одной такой же, но расположенной левее, перекрывать огнем все подходы к замку. — Ты слишком глупа, девочка, чтобы понять, какая это сила. Но когда-нибудь ты ее почувствуешь! Кровавый герцог подставил лицо солнцу, рассмеялся счастливо. Его дочь со вздохом отвела глаза. Красота в этой семье досталась мужчинам, что отец, что брат с легкостью разбивали женские сердца, Ниане же выпало быть лишь тенью мужчин Арниери. Правда, глядя на портрет матери, она в тайне надеялась, что просто еще не пришло ее время. Как говорила сердобольная кормилица, есть цветы ранние, есть цветы поздние. И ее весна еще придет. — Ар-о-Мезон никогда не открывал своих ворот врагу, никогда на его башне не было белого флага, и пока я жив, этого не будет. А если кто-то из моих внуков или правнуков решиться на такой позор, клянусь, я из могилы встану, чтобы защитить эти камни от бесчестия. Сам он до такой степени в это мгновение выглядел частью этих камней, что Ниана немедленно поверила. Энна Карлина, выслушав королеву, одобрительно кивнула. — Там вам точно ничего не грозит. Вы сможете в спокойствии и безопасности выносить свое дитя, родить, и потом, как мать наследника или наследницы, диктовать свои условия королю Стефану и Орбертам. Чтобы они ни решились предпринять, им нужно будет ваше присутствие, иначе любое решение будет незаконно. Стефан Андтард может прожить без Нианы Арниери, но Лагосса не сможет без своей королевы. Слова вдовы Россе звучали убедительно, более того, они приятно льстили самолюбию королевы. Но все же решиться на такое было непросто. Более того, немыслимо. А если ее догонят, если схватят? А если она понадобится униату? И тут в дверь покоев Ее величества забарабанили. Не постучали вежливо, не послали предварительно пажа, уведомить о своем приходе. Нет. Это был стук, с каким в ночи в ваш дом вламываются, чтобы сообщить о худшем. Например, о том, что дом уже не ваш. Энна Карлина лениво поднялась и решительно кивнула Ниане на подушки, белеющие под целомудренным белым пологом. Та послушно легла на кровать, натянув до подбородка покрывало трясущимися руками, и прислушиваясь к голосам в приемной. Голос ненавистного Орберта она узнала сразу. Вот и расплата за одно мгновение восторжествовавшей справедливости. — Я должен немедленно видеть энну Ниану. — В первую очередь, вы должны проявить уважение к Ее величеству и ее положению! Королева отдыхает, и я не позволю ее тревожить. — И все-таки я ее потревожу. Протестующий вскрик Карлины эхом повторила Ниана, когда на пороге ее опочивальни появился герцог Оддиго-Орберт. Глаза его лихорадочно блестели, и он улыбался. Только одного того, что он улыбался, было достаточно, чтобы королева приготовилась к худшему. — Что вы себе позволяете, — прошептала она. Голос не хотел ей повиноваться. Дочь Кровавого герцога Арниери боялась. И хуже всего было то, что Ориус Орберт это знал, и, Ниана видела, он наслаждался ее страхом. — Униат мертв, — глумливо улыбнувшись, изрек герцог Оддиго-Орберт, и пошатнулся. Святые на небесах, да он пьян, пронеслось в голове у Нианы. Пьян, и несет бред! Те же подозрения, видимо, появились и у энны Калины. Она встала между Ориусом Орбертом и кроватью королевы, шипя как злая черная кошка. — Вы что, перебрали вина, герцог Оддиго-Орберт? От вас разит, как от винной бочки. Что вы такое несете? — Униат мертв, мои прекрасные энны, — хохотнул герцог и попытался приобнять за талию вдову Россе, та увернулась угрем, но это его не расстроило. — Мертв. Совсем мертв. Окончательно мертв. Убит. Прямо в сердце ножом. Тут коннетабль счел необходимым изобразить удар в сердце и чуть не упал. — Но кто посмел? Ниана приподнялась на подушках, отказываясь верить услышанному. — Ну, кто же знает. У нашего экселенца было так много врагов. Но оно и к лучшему. Его вели на церковный суд. Это была… тсссс… тайна. А потом — раз — наш эксселенц падает и у него нож в сердце. И весь в крови. Экселенц в крови, пол в крови. Все в крови. Но оно и к лучшему, для экселенца. А вот для вас, энна королева, нет. Вы зря обидели мою сестренку. Мою маленькую любимую сестренку. Ударили ее. Ай, как нехорошо! Ориус рассмеялся, повернулся к королеве спиной, задев локтем Карлину Россе. — Тебе идет черный цвет, энна, — громогласно провозгласил он. — Могла бы и поблагодарить меня за свой траур, Черная роза Каверии. А вы, энна Ниана, не благодарите. К сожалению, униата не я… а жаль. Можете оплакать его. А вот вас оплакивать будет некому. Покачиваясь, Его светлость удалился, напрощанье громко хлопнув дверью. В опочивальне Ее величества повисла тишина. Две женщины смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить услышанное. Ниана неловко выбралась из постели, подошла к Карлине Россе, спрашивая себя, почему нет слез. Вот сейчас, когда по-настоящему все плохо, почему она не может заплакать? Но глаза были сухими, мысли ясными, только голова немного кружилась. — И что мы будем делать дальше? - тихо спросила она у вдовы Россе. — Разве не очевидно, Ваше величество? Бежать. И Ниана решилась. — Хорошо. Что я должна делать? — Прежде всего, Ваше величество, скажите, есть ли из замка тайный выход в город? Королева немного помолчала, прежде чем ответить, колеблясь, можно ли выдавать такой секрет энне Карлине Россе. Конечно, ход был. О нем Ниане рассказала энна Илсия, на случай внезапных бедствий. Но разве бедствий было еще не достаточно? Ей — более чем. — Есть. Я покажу. — Тогда мы спасены, Ваше величество. Нынче же ночью вы покинете замок, и, поверьте, сделаете это очень вовремя. Это «мы спасены» грело душу Нианы Арниери, пока под руководством энны Карлины Россе она выбирала из свих нарядов платье попроще, плащ потеплее и туфли покрепче. Драгоценности королевы вдова ловко увязала в один узел. — Ну вот, все готово. Больше ничего не хотите с собой взять? Ниана помедлила, потом достала из ларца книгу, завернутую в вышитую ткань. Ту самую. Она забрала ее из покоев энны Илсии после смерти герцогини, но что с ней делать дальше не знала. Книга не хотела открывать перед ней свои пугающие тайны. Оно, конечно, к лучшему. Но все же бросать такое наследство нельзя. — Вот это. И все. Спускаясь по потайной лестнице к подземному ходу, Ниана с грустью думала о том, что этот замок не стал ей домом, как она надеялась когда-то. Но, может быть, еще станет домом ее сыну, потому что она не позволит Орбертам лишить его наследства и короны. — А если Ренард вернется, и не найдет меня? — Если герцог Арниери вернется, я позабочусь о том, чтобы он знал, где вас искать. Обещаю. Слово «если» еще несколько мгновений звучало в потайном коридоре глухим эхом.                                     *** С потолка мерно капала вода. Герцог Арниери поймал себя на том, что ожидание очередного падения капли выматывает душу не хуже ефосианских псалмов, которыми развлекал себя тюремщик, прогуливаясь туда-сюда мимо дверей камеры, в которой сидел энн Ренард в ожидании суда и казни. Сидел уже десять дней. Зачем устраивать суд, если с самого начала было решено его казнить, Ренард не понимал, но бондам виднее. У людей вообще, если задуматься, множество странных и вредных привычек. Например, петь, когда нет ни слуха, ни голоса. Герцог Арниери, потеряв терпение, постучал кулаком в дверь. — Эй, милейший, нельзя ли немного тише? Вы мешаете мне осмысливать свою никчемную жизнь. Песнопения затихли, Ренард удовлетворенно кивнув, вернулся на деревянную кровать с тощим соломенным тюфяком. Роскошь, если так задуматься. Как и массивный, в одного почти не сдвинуть, стол у окна, как ширма, за которой стыдливо укрывалось отхожее место. Очевидно, его берегли. В этом не было ничего нового, государственных преступников часто содержали в более-менее сносных условиях, чтобы те смогли взойти на костер или эшафот своими ногами. Полумертвые преступники производят жалкое впечатление, а народ обычно требуют зрелищ. Вероятно, поэтому его в первый же день привели в пыточную, но ограничились лишь демонстрацией. Заплечных дел мастер старательно пощелкал перед аристократичным носом энна Ренарда раскаленными щипцами. На решетке очага, раскаленные докрасна, лежали еще несколько предметов, угрожающего вида. Собственно, практически точная копия тех, что содержались в образцовом порядке в подвалах родового гнезда Арниери. Герцог взглянул, брезгливо поморщился. — Энн палач, я не пойму, вы пугаете, или хвастаетесь? Если хвастаетесь, так поверьте, я видел и побольше этих. Человек в черном, канцелярского вида, потряс перед лицом пленника пачкой бумаг. Бумаги, как успел разглядеть энн Ренард, были уже кем-то подписаны, и заблоговременно скреплены печатями. — Энн герцог! Попишите эти признания, и отбудете к Спасителю без мучений. Иначе, боюсь, нашему палачу придется продемонстрировать вам свое мастерство. А, поверьте, он может продержать человека в невероятных мучениях три дня, все это время он будет в сознании, и лишь на четвертый… — Плохой у вас палач, энны. Энн Ренард усмехнулся пренаглейше, отдавая себе отчет в том, что, не исключено, пройдет полдня, и он подпишет любое признание, дрожащей правой рукой. Правую ему оставят, а вот левая для подписи без надобности, на ней и пальцы можно переломать. По одному и медленно. Но он был Арниери. Это обязывало. — Вот у моего батюшки, пусть ему будет хорошо в раю, куда Спаситель, несомненно, поместил его праведную душу, был палач — у него неделю не умирали, и подтвердить готовы были все что угодно. Что Спаситель есть, и что Спасителя нет, что люди ходят на головах и живут под землей. Что вы, энны, есть плод кровосмесительного брака свиньи и подзаборного пса… так что там вы мне предлагаете подписать? Подавив рвущееся на волю негодование, человек в черном пригласил энна герцога присесть за стол, что тут и сделал, углубившись в чтение бумаг. Содержание их было красочным и впечатлила даже надменного поганца Арниери. Ему предлагали подписать чистосердечное признание в убийстве энна Доминика Орберта, заговоре, с целью свержения короля. Особого внимания заслуживал пункт: кровосмешение с королевой и признание отцовства ее будущего ребенка. Остальные, так то, растрата казны, умыкание невинных девиц, соблазнение замужних женщин, дуэли и мужеложество просто не заслуживали отдельного упоминания. За всем этим так явно был слышен голос Ориуса Орберта и его нежнейшей супруги Регины Оддиго, что Ренард только головой покачал в восхищении. — Замечательная работа, энны. Поздравляю. Изящная, как Золотые каверианские сонеты и монументальная, как Книга Исхода. — Так вы подпишите? — Я? Да никогда. И, кстати, палач, если захочешь вырвать мне зубы, я покажу с какого начать. Болит, знаете ли, третий день ноет. Человек в черном кричал и брызгал слюной, палач демонстрировал Ренарду Арниери то один, то другой инструмент из своего арсенала, но и пальцем его не тронул. И это тоже наводило на размышления. Наконец, его препроводили в комнату с решетками на окнах. Вытянувшись на кровати, энн Ренард бездумно воззрился на потолок. Чем только не займешься от безделья. Например, он быстро выяснил, что между каплями как раз можно прочесть четвертый сонет, тот самый, что он читал в копях. Доминик очень веселился, когда его творение приписывали то одному, то другому почившему поэту прошлых лет, провозглашая его «великим», «неподражаемым», «сладкоголосым». Каждый уважающий себя владелец книжной лавки считал своим долгом заказать печатнику сборник сонетов, и обязательно с какой-нибудь слащавой картинкой на обложке. Из тех, на которых томного вида юноша тянет руки к даме, опасно свисающей с балкона, или еще что-нибудь в этом духе. Ренард недоумевал, Орберт улыбался. — Энн Доминик, вы так улыбаетесь, вероятно, потому, что лучше знаете, как нам взять эту крепость? — У энна Доминика такая чудесная улыбка! — Ваши улыбки оскорбительны, энн Доминик! Да, иногда улыбки энна Доминика доводили до беды. За одну улыбку Ренард Арниери невзлюбил долговязого Орберта с первого дня. С того самого дня, как отец, повинуясь внезапному капризу, отправил его в королевский колледж. Сыну и наследнику полагалось поразить всех знаниями и манерами, ну и заодно завести нужные знакомства. — Все, кого ты там встретишь, станут в итоге либо твоими друзьями, либо твоими врагами, — наставлял он Ренарда перед воротами. — Главное, не ошибиться в выборе и тех и других. Есть такие друзья, которые хуже врагов, а есть враги, о которых ты до конца жизни будешь сожалеть, что не стал с ними друзьями. Не ошибись, мальчик. Наставление отца не пропало всуе, но все же один раз Ренард ошибся. Он честно призирал тех, кто пытался с ним подружиться, отвечал насмешками на ненависть других. И кипел от ярости, когда мимо проходил Доминик Орберт. О его веселый нрав и спокойное достоинство разбивались и презрение молодого Арниери, и его насмешки, к тому же в военной науке он превосходил всех. Как говорили учителя, королевский колледж не знал ученика столь талантливого с первого дня своего основания. Не зря же потом Доминик стал самым молодым коннетаблем, которого только помнила Лагосса. Арниери искал повод для ссоры, а тот, кто найдет — всегда найдет, и вот уже вокруг дерущихся собралась толпа и звенят шпаги. Закончилось все предсказуемо, юных эннов разняли, высекли, и оба оказались в карцере. В одном на двоих. Удивительно, как сближают подобные воспитательные методы. Ренард Арниери мечтательно улыбнулся воспоминаниям. В карцере, пожалуй, было гораздо холоднее и неуютнее, чем в этой камере. Еще там были пауки. И вот тогда сын Кровавого герцога узнал самую страшную тайну безупречного Доминика Орберта. Тот до скрежета зубовного не любил пауков и вздрагивал при взгляде на самую маленькую многоножку. Этот секрет Ренард пообещал свято хранить, и хранил. Нет, были дни, когда Доминик не улыбался. Когда вел королевскую армию на штурм последнего из городов, объявивших себя вольными. Последнего, который им удалось вернуть короне. Там было все. Пушки, долгая, изматывающая осада. Наемники Нордлинга, смелость Доминика, и военный гений Кровавого герцога. Они сражались рядом. Молодой Ориус летел на коне в самую гущу сражения, потеряв шляпу, весь отдаваясь битве. А потом, после двух дней непрекращающегося сражения, когда город был взят, смят, разрушен и выжжен, Доминика тошнило в кустах, и Ренард бережно убирал с лица друга длинные темные пряди. — Это война. — Да, энн Ренард, это война. Доминик вытер рот протянутым платком с герцогской короной в кружевном уголке. — Но не думаешь ли ты, что мы еще ответим за все это? Словно в ответ, из кустов раздался жалобный женский крик. Победители делили добычу. Ренард брезгливо поморщился, но не поспешил на защиту чьей-то неведомой чести. — Надо будет ответить, значит, ответим, энн Доминик. Но Доминик, безупречный во всем, уже шагал в темноту. В двери приоткрылось небольшое окошко. Сначала там возникла небритая физиономия тюремщика, потом глиняная миска, с разваренной капустой и куском мяса. — Ты это, твоя светлость, поел бы. Завтра утром суд назначили, а эшафот для тебя уже строят. Не страшно? — Нет, не страшно, — равнодушно отмахнулся Ренард, чем вызвал уважительное кряхтение у тюремщика. — Так может того? Пресвитера позвать? Ваших-то экселенцев в Вольных землях не найти, а без покаяния умирать не по-людски будет. Опять же, приказ есть, если твоя светлость перед смертью пожелает отречься от униатской ереси, то сразу позвать пресвитера. Герцога аж передернуло, как непорочную Лагерду при виде борделя. — Нет уж, благодарю покорно. Жил, как говорится, во грехе, во грехе и умру. — Ну, как знаешь. Тут одна тебя видеть хочет, дочка палача нашенского. Примешь? Ренар заинтересованно поднялся с кровати. — У меня как раз есть один свободный вечер. Приму. Зови. Физиономия исчезла, окно закрылось, дверь открылась, на пороге возникла энна из застенков, которая присутствовала при допросе герцога и бросала на него грустные взгляды. От серого платья она избавилась, надев что-то голубенькое, и зачесав наверх светлые волосы, чтобы открыть белую нежную шею. Ренард с интересом оглядел все это, вопросительно приподнял плечи, дескать, и дальше что? Энна сделала робкий шаг вперед. — Вы правда не помните меня, энн Ренард? Я Вероника. Молодому Арниери стало смешно, но смех он скрыл за кашлем, якобы на него напавшим. Сколько раз он слышал этот вопрос, кто бы знал. Но нехорошо обижать женщину, и он ответил как можно любезнее. — Простите, но не припомню такого счастья. — Ну да. Действительно. Кто я такая! Молодая женщина издала тихий, самоуничижительный смешок. — Я так надеялась, что вы меня узнаете, хотя, прошло уже столько лет… Когда-то вы спасли меня, энн Ренард. — Это каким же образом? — После падения Везгеды, мы с отцом пытались бежать, меня схватили двое, а вы… Энна посмотрела на своего спасителя тепло и благодарно, поддавшись вперед. Глаза у нее были удивительно красивыми. Пожалуй, даже прелестные очи незабвенной грешницы Карлины проигрывали этим глазам. Спаситель явно по рассеянности отсыпал дочери палача тех сокровищь, которые, если верить сказкам, полагаются лишь принцессам. Если, конечно, перед ним действительно дочь палача. С такими-то глазами, белой кожей и пухлыми губками прозябать в сырой башне… Хотя, мои благородные энны, надо понимать — это вам не Лагосса. Вольные земли, строгие нравы. — Вы прогнали тех двоих, а нас отпустили. Сказали отцу, чтобы уходил и меня увел подальше. Тогда мы бежали в Генту. Ренард неопределенно хмыкнул. Может, врет, может, нет, кто же упомни всего, что было в те огненные и проклятые дни? Одно он точно знал, если бы у него был сын, он бы ни за что не пустил его на войну. Храбрость не имеет ничего общего с отсутствием брезгливости. — И чего же вы хотите от меня теперь, Вероника? Наверное, в его голосе было что-то неприятное, потому что дочь палача будто съежилась в своем голубеньком платице. Но все же храбро ответила, глядя ему в глаза. — Я хочу вам помочь. Когда я узнала, что вас схватили... Вы не представляете себе, что они могут с вами сделать! Отец обещал мне, что если его заставят вас пытать, он допустит «оплошность» и вы умрете. Он хороший палач, он может. Герцог пожал печами, несколько обескураженый таким пылом. — Моя прекрасная Вероника, наши жизни в руках Спасителя, как вы знаете, но я благодарен вам за соувствие. — Сочувствие. Вероника грустно улыбнулась, опустив глаза. — Пусть будет сочувствие, называйте это как хотите. Только знайте, что, если понадобится, я жизнь за вас отдам, энн Ренард. Я никогда вас не забывала. Битва тога только закончилась и у вас кираса была в крови, и копоть, вот здесь. Дочь палача коснулась своей щеки. — Вы появились из темноты, как ангел, те, кто нас схватил, разбежались от одного вашего вида. Я смотрела на вас и не верила, что все может быть так. И больше всего жалела, что не могу остаться рядом с вами. Но что сейчас об этом говорить? Послушайте, я могу свободно выходить из башни и вовращаться, когда хочу. Может быть, я могу передать весточку для кого-то в городе? Энн Ренард подошел к окну, размышляя. Соблазнительно. Очень соблазнительно воспользоваться предложением этой Вероники, поверить в то, что ею движет лишь благодарность, попросить найти Августина Порто и велеть ему возвращаться в Каверию. За капитана Личной гвардии Его величество он опасался больше всего. Юноша, с его понятиями о чести и благородстве, вполне способен был совершить какую-нибудь высокопарную глупость и лишиться головы. А у энна Августина нет знакомых палачей, готовых ради него совершить «оплошность». С другой стороны, доверившись дочери палача, он может своими руками отдать Августина Порто бондам Генты. — Я благодарен вам, но не могу так рисковать вашей жизнью, - холодно улыбнулся он Веронике. Ты опустила голову. — Понимаю. В таком случае, вот, возьмите. Это все, что я сейчас могу сделать для вас. Дочь палача положила на кровать флакончик желтого стекла, в котором что-то плескалось. — Это яд. Сильный и быстрый. Но не теряйте надежды. Я хотя бы постараюсь узнать, что хотят от вас бонды, и приду еще раз. Возможно, Вероника ожидала благодарности, или еще какого-то жеста со стороны герцога Арниери, но его не последовало. Поникнув плечами, дочь палача постучалась в дверь, и исчезла, оставив Ренарда один на один с его раздумьями и флаконом яда. Какой щедрый дар узнику. Слишком щедрый, по правде сказать. С тех пор прошло три дня. Вероника приходила один раз, только чтобы прошептать сквозь окошко, что бонды колеблются, и суд откладывают. Зеленые глаза лихорадочно блестели в полумраке, но их блеск оставил энна Ренарда равнодушным. Как и пальцы дочери палача, тянувшиеся к нему. — Хотите, я попрошу стражника меня впустить? Отцу я буду не нужна до утра, меня никто не будет искать, — прошептала она. Герцог покачал головой, отказываясь. Не потому, что Вероника была некрасива, разумеется, и не потому, что она была дочерью палача, в делах любовных молодой Арниери категорически не признавал чинов и сословий. Даже подозрения, что эта женщина могла быть подослана ему, как приманка, не остановили бы энна Ренарда. Но сердце не лежало ни к чему, даже к вину и стихам. Собственно, приди за ним сейчас палачи, герцог последовал бы за ними с невозмутимым спокойствием человека, которого ничего не держит на этом свете. Чтобы размять ноги, герцог подошел к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха. По ту сторону от рамы, забранной в мелкий свинцовый переплет, в камень стены была вделана частая решетка. Тюрьма, куда его привели, вдавалась в Ирту острым клином. С берегом ее соединял деревянный мост, из хитро связанных между собой бревен. Разруби одно, рассыплются все, превращая башню в крепость. Пока его вели через весь город, давая возможность всем полюбоваться на сына Кровавого герцога Арниери, Ренард насчитал несколько виселиц, а рядом с ратушей был укреплен столб с большой железной клеткой, поднятой наверх. Очевидно, не так все благополучно и спокойно было в Вольных землях, как ему пытался внушить все тот же «просто Фестивьян». В клетке, кстати, шевелилось что-то стонущее и живое, живо напоминая энну Ренарду силезианские копи времен энны Регины Оддиго. — Вы хоть понимаете, что наделали? Это позор! Столько трудов, моих трудов! Мы могли бы забыть прошлое и начать все с чистого листа! Фестивьян Лорик был где-то рядом. Ренард не видел толстяка из-за плотного кольца окружившей его стражи, но визгливый голос бонда был слышен очень хорошо. Герцог Арниери улыбнулся. Нет, энн Фестивьян. Это не позор, это политика. — Позор забыать прошлое, Лорик, - прогремел чей-то гневный голос. — И позор тем, кто хочет забыть наше славное прошлое, окропленное священной кровью стольких невинных! Да, все это все очень напоминало политику. Причем, политику нового коннетабля, незамысловатую, как дубина, но, в общем-то, опасную в своей незамысловатости. Сначала его пытаются убедить подписать некие признания, очень выгодные Орбертам, затем, когда это не удается, приходит некая Вероника, преисполненная благодарности и подсовывающая ему яд. В надежде на что? На то, что испугавшись пыток и позора, герцог решит покончить с собой таким вот высокопарным способом? Это ваших рук дело, энн Фестивьян, или ваших друзей-бондов? Или дружеский привет от Ориуса Орберта и его жены? Словно в ответ на его мысли, в коридоре раздался визгливый голосок толстяка: — Приказ Совета! Этот человек должен очистить свою душу и совесть! Разозлившись уже не на шутку, Ренард повернулся к двери, готовясь высказать все, что думает о Совете, о Спасителе и о тех, кто так печется о его душе. Мать их затейницу. Ключ с противным скрежетом сделал три оборота в замке, дверь распахнулась, впустив энна Фестивьяна в сопровождении упитанного пресвитера. Бонд был бледен и заметно взволнован. Энн Ренард зол и холоден. — Чем обязан неудовольствию видеть вас? — Я должен уведомить вас о процедуре предстоящего суда и казни, а вы, энн Ренард, в присутствии пресвитера должны засвидетельствовать, что ознакомились и никаких претензий к вольному городу Генте, на том свете, равно как и на этом, иметь не будете! Энн Фестивьян, дрожа щеками, сунул в руки герцогу папку с бумагами. Без особого интереса герцог Арниери открыл папку. «Именем Спасителя нашего…» Однако, хорошо они тут устроились. Казнимый заверяет всех, что к палачам претензий не имеет. На том свете, равно как и на этом. Батюшке бы при жизни такие заверения собирать со всех, кого он отправил к Спасителю… За спиной снова заскрипел ключ, оставляя пленника наедине с бондом и пресвитером. Пресвитер откинул капюшон. — Мы пришли вас освободить, энн Ренард. — Не мы, а вы, энн Августин! Меня вы принудили, - возмутился толстяк. — Я до сих пор считаю вашу затею глупостью! Энн Ренард сел на кровать. Хотелось смеяться, еще хотелось дать Августину Порто хороший подзатыльник. Благородный мальчишка когда-нибудь доиграется. Не исключено, что уже сегодня. — И у вас наверняка есть гениальный план, энн Августин? — Гениальный, или нет, энн герцог, не мне судить, но главное, что он есть. Энн Фествьян, окажите нам еще одно одолжение, спойте что-нибудь. Что-нибудь из ваших псалмов. Только погромче. Фестивьян Лорик посмотрел, насупившись, на герцога, на энна Августина, подозревая того в насмешке. Зря. Авнустин Порто был суров, как униат перед проповедью. — Гм… ну… Я так рад, что спас меня Спаситель, я так рад, что спас меня Спаситель. Бодрая мелодия, старательно выводимая трогательным фальцетом бонда, заполнила собой каменные стены, просочилось через невидимые щели в коридор. Если охранник сейчас не заткнул уши, то у него железная выдержка и вера в Спасителя. Энн Августин открыл окно, привязал к решетке кожаный мешочек, вытянул оттуда пеньковый фитиль. — Энн Фестивьян, еще громче, прошу вас. Энн Ренард, не соблаговолите ли помочь? Энн Ренард соблаговолил. Вдвоем оттащили к самой двери тяжелый стол, перевернули его наподобие большого щита, и, спрятавшись, подожгли фитиль. По кресалу энн Августин попал хорошо если с пятого раза, руки дрожали, но Ренард, проявляя уважение, не предлагал свою помощь. Искра побежала по промасленному шнуру, а затем всех троих накрыло волной взрыва. Тут, надо сказать, герцогу Арниери опять повезло. Его только оглушило и слегка контузило, а могло бы прибить куском вылетевшей стены. Но, так или иначе, удача была на их стороне. На месте окна зияла дыра, в которую немедленно ворвался холодный ветер, швырнул на каменный пол горсть снежинок. Зима не желала ждать, когда короли и королевства уладят свои дела. В дверь заколотили, это привело в чувство. Арниери подошел к пролому в стене, посмотрел, покачал головой. Неподалеку, на неприветливых серых волнах, качалась утлая рыбачья лодочка, невесть откуда взявшаяся. Маячила надеждой на спасение. Слабой, но надеждой, потому что вода была едва ли сильно теплее воздуха. — Энн Августин, прошу вас, вы первый. Энн Фестивьян, вы с нами? Толстяк испуганно замотал головой. — Спаситель с вами, я же ранен, практически умираю. К тому же, вы делаете глупость. Бонды уже согласны вас освободить, еще день… — Нет уж, спасибо. В любом случае, я ваш должник. Энн Ренард отвесил любезный поклон бонду, и прыгнул вслед за энном Августином. Вода сначала обожгла, а потом сковала ноги и руки ледяным холодом. Намокшая одежда тут же потянула ко дну. Герцог Арниери не обольщался. Бежать им удалось благодаря невероятной смелости энна Августина и помощи бонда Фестивьяна, но выжить им удастся только при невероятной удаче. В крепости поднялся шум и суета, выстрелили из пушки. Ели сейчас на стенах появится стража с арбалетами, то относительно живой герцог Арниери превратится в очень мертвого. В какое-то момент ему показалось, что удача от них отвернулась, потому что почти у самой лодки капитан Личной гвардии Его величества пошел ко дну. Видимо, свело ногу от холода. Выругавшись, Ренард нырнул следом, и вытащил-таки кашляющего и задыхающегося энна Августина из воды, помог ему залезть в лодку и следом залез сам. В деревянный борт ударила стрела. Поднимать грузило, державшее лодку на месте не стали, просто перерезали веревку, Ирта подхватила утлое суденышко и понесла вниз по течению. Герцог негнущимися пальцами развязал тюк с сухой одеждой, сдирая с себя мокрый и грязный камзол, и все, что под ним. — Раздевайтесь, и подвигайтесь ближе. Да не краснейте вы так, юноша. Если вы сейчас не согреетесь, до Каверии живым не доберетесь, холод убьет вас куда быстрее, чем наши друзья-гентийцы. У Ренарда зуб на зуб не попадал, но в груди закипала знакомая веселая злость. — Если мы выберемся живыми из этой передряги, вам поставят памятник. За смелость и за глупость. Я же приказал вам и всем остальным убираться прочь, если что-то пойдет не так. Кстати, где они, все остальные? Августин Порто сидел в лодке, сжавшись под грубым суконным, но сухим, слава Спасителю, плащом. — Я не мог вас бросить. Когда вас увели, по городу три дня голосили герольды, объявляя, что пойман герцог Арниери и его будут судить, а затем четвертуют, и в каждый город Вольных земель пошлют часть, чтобы все могли отпраздновать победу. Ренард хмыкнул. Пойман. Ну, конечно. Еще, вероятно, сопротивлялся, убив голыми руками нескольких человек. Вырвал их сердца и съел на глазах у бондов Генты. — А потом меня нашла одна девушка, Вероника. Сказала, что она дочь палача, и что со мной хочет поговорить энн Фестивьян. Он не так глуп, как кажется, энн герцог. Герцог улыбнулся, лениво наблюдая за суетой, поднявшейся в крепости. Кто-то пытался спустить на воду уже убранные на зиму лодки, кто-то стрелял вслед беглецам, явно без надежды попасть, просто из служебного рвения. На плоской крыше ветер трепал плащь, едва не сдувая хрупку женщину в голубом платье, но энн Ренард туда не смотрел, он смотрел на реку, опасаясь водоворотов или отмелей, и держал руль так, чтобы лодку относило к противоположному берегу. Там они будут на земле Лагоссы. Не исключено, что за ними пошлют погоню, не исключено, что гентийцам будет плевать на то, чья где земля, лишь бы иметь счастье вывесить шкуру герцога Арниери на главной площади города. Но пусть попробуют. — Удивительно, я был почти уверен, что эта девушка, Вероника, шпионка, или еще хуже, подосланная убийца. С каким все-таки трудом мы верим в хорошее в людях. Надеюсь, у нее все будет благополучно. А чтодоблестный бонд Фестивьян попросил у вас за помощь? — Все, что мы успели спрятать с ваших кораблей, энн Ренард. Гобелены, картины, посуду, и, особенно, содержимое винных ящиков. Как я понял, с этим у них тут строго. Любое хмельное под запретом, если поймают за этим делом — позорный столб. Во всяком случае, бутылке нордлингского яблочного вина, того, которое горит, он обрадовался, как спасению души. Только не целовал ее. Арниери поежился, но засмеялся, уж очень картина была выразительная. — Я бы не отказался от него сейчас, здорово согревает. — Поищите под тряпицей. Энн Ренард так и сделал, и после первого глотка холодная река показалась уже не такой холодной, а второй разогрел кровь… Он вытер губы, протянул Августину фляжку. — Так где все остальные? Энн Августин сделал ольшой глоток, блаженно закрыл глаза. — Перебрались поодиночке на ту сторону, будут идти к аббатству святого Антуана. Надеюсь, дойдут. Несколько человек приняли ефосианскую ересь и остались в Генте. Да, простите, все, что я смог достать, это лодку и одежду. — И это дивное пойло… не переживайте. Этого уже достаточно. Когда мы вернемся в Каверию… — Вам нельзя возвращаться в Каверию, энн герцог. Ренард с удивлением взглянул на Августина Порто. — Это еще почему? — Униат убит, мертва старая герцогиня, а королева исчезла. Это проболтался Фестивян Лорик. Я, простите, его немного напоил. Как я понял, бондам Генты кто-то хорошо заплатил, чтобы вы не вернулись в Лагоссу, а Фестивьяна обошли, он и обиделся. А кроме того, при дворе короля Стефана есть кто-то, кто регулярно шлет в Генту последние вести. — И я догадываюсь кто. Ренард лег на дно лодки, поплотнее закутавшись в плащ. Для того, чтобы осознать все услышанное требовалось время. И еще больше времени, чтобы решить, что делать дальше. — Но это же низкое предательство, Ваша светлость! Герцог вздохнул терпеливо. — Предательство, друг мой, это идти против интересов короля. А откуда вы знаете, что сегодня в интересах Его величества Стефана? Вполне вероятно, что предатели это мы с вами. А те, кто устроил все это — герои. Все зависит от того, что король сочтет для себя наилучшим.                                     *** Ориус Орберт убеждал короля, что все складывается для него наилучшим образом, но Стефана все равно преследовало предчувствие приближающейся беды. Смерть униата породила новую волну беспокойства и слухов, что немудрено. Убийство есть убийство. Хуже то, что оно бросало тень на короля и на все его ближайшее окружение, хотя нужно было бы быть совсем уж недальновидным безумцем, чтобы так грубо избавиться от Линдиха Авелве. Его должны были низложить, дискредитировав и униата, и Церковь. А потом бы пришел новый униат, и влил, так сказать, новую кровь в старое тело. Он и пришел. Нынче ночью новый униат Эвенар будет молиться в базилике Всех святых о милости сошествия Небесного огня. На молитве будет присутствовать и король, и, по традиции, вся Каверия. Кто не поместится внутри, будут молиться снаружи. Молится горячо, потому что истекли шесть лет, отмерянных милостью Спасителя чадам своим, погас огонь в чашах, и, пока не зажжется снова, не будет народу спокойствия. Потому как все знали, что перед самым концом дней потухнет огонь навсегда. Все это, конечно, был бред. Стефан не сомневался, что Церковь зажигает огонь при помощи какого-нибудь хитрого трюка, что эти сказки про Сошествие лишь еще один способ держать в узде паству, заставляя их покупать солидус. А значит, все пройдет так, как должно. И Священный огонь зажжется, и паства останется довольна представлением. Он повторял себе это, отправившись из замка вместе с придворными (двенадцать дней строгого поста сделали всех мрачными и злыми). Повторял, проезжая через арку Львиных ворот. Личная гвардия обступила плотным кольцом короля и роскошные носилки, следующие сразу за ним. В них несли энну Делию Орберт. У ступеней базилики Стефан спешился, желваки заиграли на осунувшемся лице. Он чувствовал спиной угрюмые взгляды молчаливой толпы. На этот раз не было приветственных криков и пожеланий долгих лет, и это больно задело Стефана. Все же прав Ориус, говоря, что чернь неблагодарна. Каверийцы как капризные дети, не помнящие добра. Но порицающее молчание, оказалось, это еще не все. Оно сменилось криками негодования, когда король помог выйти из носилок энне Делии, и повел ее за руку в базилику. — Где наша королева? Где королева Ниана? — Да здравствует королева! Верните королеву. — Да здравствует Ниана Благословенная! — Верните королеву! Позор шлюхе Орберт! — Шлюха, дрянь! Подстилка Орберт! — Шлюху на костер! Метко кинутый кем-то из толпы кусок конского навоза упал на плащ Делии, испачкав расшитый золотом белый бархат, выбранный ей для первого появления на людях вместе с королем. Она вскрикнула, прижалась к Стефану, вызвав еще больше возмущения в толпе. Следом полетел еще один грязный кусок, и еще. Нечистоты охотно пятнали белый плащ королевской фаворитки. По знаку короля, гвардейцы, встав цепью, оттеснили толпу, дав возможность Стефану и придворным беспрепятственно пройти в базилику. Но, пока дамы суетились вокруг Делии, вытирая кружевными платочками ее многоценный плащ, в спину им неслось громогласное: — Да здравствует Ниана Благословенная, мы хотим нашу королеву! Верните королеву. Где королева? Где королева? Стефан не знал. Ниана Благословенная исчезла из замка и из города так, будто ей помогал сам враг рода человеческого. Стефан до сих пор в ярости сжимал кулаки, вспоминая об этом унижении. Его провели, обманули, предали, и кто? Ниана Арниери, которую он считал пустым местом, ничем и никем. Исчезла, поставив его в трудное положение. В положение двусмысленное, сомнительное. Он собирался объявить ей о разводе после праздника Сошествия, собирался поступить с ней милостиво и справедливо, в случае, конечно, если она согласилась бы на все его условия — отказ от всех претензий на трон для себя и того ребенка, что она носит. На последнем особенно наставил Орберт, намекая на какую-то тайну, «которая вскоре станет известна Вашему величеству». А она сбежала, оставив его один на один с этими криками «Да здравствует королева Ниана». И с множеством трудностей, которые поставят в тупик всех законников Лагоссы. Как разводиться с королевой, которой нет? На каких основаниях? И как убедиться в том, что она согласна на развод и вообще извещена о нем? Королеву искали. Конечно, искали! Ориус Орберт не спал ночами, перевернул всю Каверию вверх дном. Особняки Арниери и Авелве разобрали по камушку, на случай, если опальная королева спряталась там, или у родичей униата. Но все бесполезно. Ниана пропала. — Это заговор, сир, — твердил он. — Это начало мятежа! Королева поднимет восстание недовольных! А Стефан никак не мог забыть острое чувство одиночества, охватившее его, когда он пришел утром сообщить жене о смерти униата, и обнаружил лишь пустые покои. Чувство одиночества, разумеется, сразу же исчезло, осталась только злость на жену, оказавшуюся умнее, хитрее, и коварнее, чем он думал, но он помнил о нем, как помнят о болезненной язве, которая затянулась, но след-то остался. Допросили придворных дам королевы. Их осталось немного, куда больше юбок теперь крутилось вокруг Делии Орберт, прозревая в этой девице большое будущее. Никто ничего не знал, кроме энны Карлины Россе. Которая охотно поведала Его величеству, причем во всех красочных подробностях, что накануне вечером в покои королевы вломился (она так и сказала «вломился») энн коннетабль. Разумеется, сделал он это с самыми лучшими намерениями, но энн коннетабль, в придачу к лучшим намерениям, был весьма нетрезв. И напугал королеву, которая, как известно, была энной весьма деликатного воспитания. Пока король, не в силах отвести взгляд от белой высокой груди, выставленной напоказ, краснел от собственных непристойных желаний, Карлина Россе стояла, неодобрительно поджав губы. Дескать, я все рассказала, а вы делайте выводы сами, сир. Стефан выводы сделал, и, оторвавшись от созерцания прелестей Черной розы Каверии, бросил на Ориуса злой взгляд. — Я опасаюсь, сир, не покончила ли с собой Ее величество, — вздохнув, добавила энна Карлина. — Вы же знаете, как она была привязана к униату, Линдих Авелве был ей ближе родного отца. К тому же, беременные женщины так непредсказуемы. — Глупости, — прошипел Ориус Орбрерт. — Я прошу прощения, энн Ориус. Но глупостью было вламываться в опочивальню королевы и без всякой подготовки заявлять ей, что униата убили, — парировала вдова магистра. — Сир! — Ориус, она права. Стефан потер переносицу, отгоняя начавшуюся головную боль. — Это только твоя ошибка. — Сир, мой брат не хотел ничего дурного. Король нашел в себе силы улыбнуться Делии, которая сочла необходимым присутствовать при этом разговоре, но, как он отметил, держалась подальше от энны Карлины, стараясь, чтобы ее не коснулся ненароком пышный подол вдовьего платья. Наверное, его чистая девочка наслышана о репутации вдовы. Но репутация репутацией, а Стефан и сам был бы не прочь проверить, насколько она правдива. Испытывая неловкость от таких мыслей, король трепетно поцеловал руку своей фаворитки. — Я в этом уверен, мое сокровище. Ориус любит нас обоих и никогда не поступит нам во вред. — Ну а кроме того, раз королева сама вас бросила, мы можем пожениться, разве нет? Голубые глаза Делии казались бездонными озерами чистейшей любви, и Стефан растаял. Стоило, наверное, объяснить Делии все трудности положения, и что расторжение брака, проведенное таким вот образом, может считаться недействительным, но зачем огорчать ее? — Конечно, моя радость, так мы и сделаем, пообещал он. Но все же… все же, возможно, его жена, женщина, носившая его дитя, мертва. От этой мысли ему становилось не по себе. Может быть, все же он что-то делает не так? Пока они шли до первых рядов, предназначенных для королевской семьи и особ, приближенных к ним, Делия тихо и жалобно всхлипывала. Это было так некстати, что мрачное настроение Стефана лишь усилилось. Сегодня утром зеркало отразило похудевшего, посеревшего лицом короля, тени под глазами придавали ему нездоровый вид, да и чувствовал он себя не слишком хорошо. Куда-то делась легкость движений, быстрота мысли. Днем то и дело на него накатывала апатия, а ночами бессонница. Бессонницу, как выяснил Стефан, лучше всего было лечить бокалом вина. Красное каверийское вино неизменно оказывалось сильнее всех дурных мыслей, и дарило королю под утро сон. Правда, сон этот не приносил облегчения и отдыха. — Перестаньте, энна Делия, — сухо осадил он свою фаворитку. — Вы сами настояли на том, чтобы появиться сегодня на людях в качестве моей спутницы, хотя, если помните, я просил вас повременить. Опять некстати вспомнилась Ниана, которая хорошо умела делать только одно — появляться на людях с улыбкой и гордо поднятой головой. Она знала, как должна вести себя королева Лагоссы, хотя во всем остальном она была невыносима. — Не в качестве вашей спутницы, — всхлипнула Делия. — В качестве вашей невесты! Стефан промолчал, привычно осеняя себя знаком Спасителя и опускаясь на молитвенную скамью. Если бы можно было закрыть глаза, а потом открыть, и оказаться, ну, скажем, на поминальной службе по магистру Россе, или на коронации Нианы, и чтобы рядом была жена, и униат Линдих вышел к алтарю и сказал: Возлюбленные чада Спасителя… Ему тогда казалось, все изменения будут только к лучшему. И вот все изменилось. Так что же он имеет? Ниана исчезла, а экселенц, которого Стефан знал всю свою жизнь, как сказали, проклял его перед смертью, прежде чем навсегда закрыть глаза. Может быть, он и не всегда был прав, но все же такого он не заслужил. — Возлюбленные чада Спасителя! Экселенц Эвенар встал напротив алтаря и простер над ним руки, отягощенные браслетами униата. Смотрелся он, спору нет, весьма эффектно, уже в этом, хотя бы, не уступая прежнему Духовному отцу Каверии. — Помолимся! И да ниспошлет нам Спасиель святой свой огонь, в знак прощения наших прегрешений! Стефан молитвенно сложил ладони. Последний раз он присутствовал на церемонии Сошествия еще кронпринцем. Удивительно, то, что произошло шесть лет назад, кажется таким близким, а вчерашний день вспоминается с трудом. Тогда на его месте стоял коленопреклоненный отец. Стефан мог бы сейчас описать узор на ткани, каждую пряжку, каждый перстень на пальцах отца. Квадратные плечи его были скрыты длинным плащом, на голове корона. Даже молясь, он умел выглядеть несокрушимым. Могучим. Стефан расправил плечи и постарался выглядеть таким же. По базилике неслышно передвигались служки, гася свечи и масляные лампы. С каждым потухшим огоньком тени становились гуще, длиннее, обретали объем и плотность. На лицах молящихся все отчетливее проступали страх и надежда. Голоса становились все громче, слова молитвы уже почти выкрикивали, но сильнее всех звучал голос нового униата. Стоя на самом верху алтарной лестницы, он не просил, не умолял, он почти приказывал сойти Священному огню. Снова загорятся в чашах. Снова заверить людей, что Спаситель к ним милостив, и, сколько бы они не грешили, простит и даст время покаяться. Стефан вместе со всеми повторял слова молитвы, пытаясь вспомнить, как быстро зажигался Священный огонь. Вроде бы, каждый раз по-разному. Иногда к самому началу молитвы, тогда считалось, что Спаситель доволен своими чадами и следующие шесть лет будут урожайными и мирными. Иногда к концу, и это был не слишком хороший знак. Люди во всем ищут знаки, всегда хотят все знать заранее. Люди, но не короли, и Стефан заставлял себя не думать о том, что молитва звучит уже по третьему кругу. Заставлял себя не слышать, что в базилике то там, то здесь слышатся женские рыдания и плач испуганных детей. Делия украдкой нашла его руку и сжала, Стефан не ответил на это пожатие, самым важным ему сейчас казалось повторять знакомые с детства слова, одно за другим, одно за другим. Каждое слово — камешек, которым он мостит непролазную черную топь ночи, чтобы выбраться на другой берег, где уже загорается рассвет. Одно за другим… Певчие охрипли. Четвертый круг молитвы в кромешной темноте. Голосов все меньше, рыданий все больше. Только униат Эвенар непоколебим, но настойчивость его уже кажется лишь упрямством обреченного. Бесполезным упрямством. В горле пересохло, пересохли губы, Стефан закашлялся, сбившись, и замолчал. Бесполезно. Огонь не загорится, это уже ясно. Кажется, это уже поняли все, потому что молитва умолкла, как-то жалко оборвавшись на середине стиха, на полуслове. — Братие, наступил конец времен, — раздался чей-то зычный голос. Его тут же подхватили. — Мы прокляты! — Спаситель отвернулся от нас! — Все за грехи наши! «Еще немного, и они начнут обвинять в этом меня», — внезапно понял Стефан. — «И будут правы. Король в ответе за все». — Это все Орберты, — разрезал темноту женский истошный визг. — Тихо! Молчать! Стефан не мог сказать, какая сила подняла его с колен, какая сила придала его голосу столько властности. Но крики затихли. Ненадолго, конечно, но все же. — Всем молчать, это говорю вам я, ваш король! Униат! Зажечь свечи и лампы! Немедленно! При экселенце Линдихе Авелве Стефан не осмеливался бы так смело распоряжаться в базилике, да еще на глазах у всей Каверии. Но униат Линдих был мертв, убит, как сказали королю, каким-то фанатиком. А новому униату король не доверял настолько, чтобы оставить ему принятие решения в такую трудную минуту. Уже без всякой торжественности, торопливо, зажгли свечи и лампы. Служкам кинулись помогать молящиеся, никому не хотелось оставаться в темноте, один на один с мыслью об исполнившихся пророчествах и последних временах. Это был верный ход, с чем себя Стефан и поздравил. При свете ламп и свечей все обретало привычные очертания, а где привычка — там и спокойствие, хотя, конечно, до спокойствия было далеко. Слезы и крики уже выплеснулись через открытую дверь базилики на площадь, еще немного и толпа обезумеет, хлынет в город, и кто знает, чем все закончится? Народ надо было успокоить, и сделать это придется ему, больше некому. Стефан поднялся по алтарным ступеням. Не из святотатственного дерзновения, просто потому, что так его видели все, и он видел всех. Встал рядом с медноволосым униатом Эвенаром. — Жители Каверии, подданные Лагоссы, слушайте сами и передайте другим. Пока я жив, вам ничто не грозит, и гнев Спасителя тоже! Спаситель на небесах, мы же на земле. Огонь не загорелся, это знак того, что отныне мы вольны устраивать свои земные дела по своему усмотрению, не забывая спасать душу. Я объявляю себя главой Церкви. Отныне надо всем будет стоять король. И вот мое первое слово. Завтра утром я открою церковные хранилища, и завтра же утром начнутся бесплатные раздачи еды в Каверии и других городах. Голода не будет! Стефан обвел тяжелым взглядом своих поданных. Лица Делии, Ориуса и энны Регины выражали безмерную радость и восхищение. На лицах остальных же проступало сомнение и растерянность. Решил все униат. Он преклонил колено перед королем, и почтительно поцеловал его руку, признавая его главенство. — Да здравствует король Стефан! — зычно крикнул он, выпрямившись. — Да здравствует король Стефан, — неуверенным эхом откликнулись в базилике. — Да здравствует король, — чуть погодя послышалось на площади. Над Каверией висела глухая, безлунная ночь. До рассвета было еще далеко.