Розы для короля

      Из базилики Всех святых возвращались молча. Никогда еще Карлина Россе не видела Каверию погруженной в такую пугающую, абсолютную тишину. У Львиных ворот темная людская река разделилась на два ручья. Один потек вниз по лестнице, в Нижний город, другой, все в той же давящей тишине продолжал питать собой улицы Верхнего. Вместо людей говорили факела, перекрикивались вспышками, шептались искрами. От одного зажигали десять, огни множились, угрожая спалить город, на который пала немилость Спасителя, и не похоже было, что они погаснут до утра, не смотря на королевские запреты возжигания огней на улицах после полуночи.       Для энны Карлины Россе молчание закончилось, когда она переступила порог своего дома, как будто разжалась чья-то рука, держащая ее за горло. Гнев клокотал внутри, и требовал выхода. Этот день дался ей нелегко. Она достаточно притворялась, улыбаясь Стефану, Орбертам, и энне Делии, делая вид, что видеть ее подле короля, на месте королевы, самое естественное дело. Она почтительно внимала словам нового униата, Эвенара, чьи явственно свидетельствовали о том, из-под чьей юбки он вылез, и соглашалась со льстивыми замечаниями придворных, кружащих вокруг Орбертов как мухи вокруг варенья, что новый униат, несомненно, даровит, умен, и затмит всех прочих. Надо только дать ему время. Как виноградная змея, притворяющаяся сухой лозой, Карлина Россе притворялась верной и благонадежной подданной короля Стефана, хотя больше всего ей хотелось вцепиться ему в глотку зубами, а потом и Орберту, и их кровью полить могилу униата Линдиха Авелве. Могилу ее отца. Боль потери была сильна еще и потому, что не могла найти выход. Она не могла плакать по униату, не могла надеть траур, не могла ходить на его могилу, день за днем, пока горечь не утихнет, не прогорит в душе, превратившись в пепел. Ей предстояло жить со своей болью, нося ее в себе тайно, как дитя, зачатое вне брака, пряча от посторонних глаз. Но зато негодовать на короля Стефана у себя доме она могла громко и открыто. Слуги были ей преданы, да, к тому же, не было сейчас в Каверии тех, кто подал бы голос в его защиту. Там, где раньше кричали хвалы, сегодня шептали проклятия. — Щенок, никчемный мальчишка, пустоголовый болван, - вдова магистра сдернула с себя плащ, и с такой силой отшвырнула, что он сбил со стола вазу с засушенными розами. Хрупкие цветы упали на пол ломаясь под безжалостным каблуком разъяренной энны, растирающей каблуками красные лепестки в пыль. — Глава Церкви! Он собирается управлять всем, а им самим управляют Орберты! Тебя ждут воистину небывалые времена, славная Лагосса, готовься! Служанка быстро подняла плащ, испуганно глядя на энну Карлину. — Госпожа, а нам-то что теперь делать? Я слышала, утром, как ворота откроют, многие уедут из Каверии, никто здесь не хочет оставаться, говорят, проклята она. — Воистину, проклята! Служанка всхлипнула, мелко трясясь. Карлина, вздохнув, заставила себя успокоиться. Сейчас все напуганы, все растеряны, ни к чему пугать слуг еще больше. — Ну же, не плачь. Все будет хорошо, — ласково улыбнулась она непослушными губами. Как же ее уже тошнило от этих улыбок. — Но как же… огонь… король… Служанка теперь ревела в голос, и вдове магистра очень хотелось присоединить к этому реву свой. Сесть на пол, среди сухих лепестков, и рыдать, громко, со всхлипами, размазывая по лицу слезы. Но нельзя. — Перестань, — твердо велела она, взяв себя в руки. — Мы живы? Живы. Утром разберемся, что делать дальше. Если я решу, что все плохо, мы уедем в поместье энна Россе. Поняла? — Поняла. Давайте прямо завтра и уедем, энна Карлина? Пожалуйста! Каверия точно проклята, энна Карлина, вот точно-точно. Тут ночами уже по улицам нечисть ходит и людей забирает. Карлина поморщилась. Конечно, как же без сказок про нечисть. И так после всего случившегося мороз по коже, нет, надо запугать себя совсем до икоты. — У меня ноги замерзли, и я устала, — недовольно заявила она, приподнимая черный бархатный подол. Дамы иногда привязывали к туфлям деревянные колодки, но Карлина не без основания считала, что такой способ держать ноги подальше от земли, придает женщине сходство с коровой. — Принеси мне таз с горячей водой и добавь туда отвар ромашки. Еще я хочу вина и сладкого сливового пирога. Я буду у себя в спальне, поторопись. Служанка поклонилась и торопливо побежала исполнять распоряжения госпожи. Горячая вода, вино и ужин — это были вещи понятные, в отличие от странных и тревожных событий последних дней. С этим она как-нибудь справится. Карлина поднялась к себе, зябко поежилась, обхватив плечи руками. Надо будет попросить слуг развести огонь, холодно, как в погребе. Конец времен, не конец времен, а нет ничего приятного в простуде. А еще действительно надо было подумать о том, что делать дальше. Униата Линдиха больше нет, ради чего оставаться в Каверии? Больше отец не призовет ее к себе, чтобы отчитать за распущенность, не даст совета, не отдаст распоряжений, сути которых Карлина не всегда понимала, но которые выполняла старательно. Немного грело душу то, что все же она выполнила его последний приказ, позаботилась о Ниане Арниери, помогла королеве покинуть Каверию. Это была ее маленькая месть королю Орбертам. Правда, слишком маленькая, неспособная потушить ее гнев и горе. В ту ночь они бежали из замка, выбравшись на улицы города через заброшенный склеп в саду, рядом с часовней святой Лагерды. Карлина запомнила это место, так, на будущее, и потратила несколько бесценных минут, чтобы пристроить на место засохший колючий куст, скрывающий дверь, хотя Ниана уже тихо поскуливала от страха. Затем, замирая от каждого шороха и прячась от каждой тени, они добрались до дома Карлины Россе, а уже отсюда, ранним утром, королева Ниана покинула Каверию в фургончике «веселых девиц» под охраной не кого-нибудь, а самой мамы Доры. Достойная сводня провела шальную юность, таскаясь маркитанткой за королевской армией, и дороги Лагоссы знала, как свои пять пальцев. Карлина не сомневалась, что король и Орберты начнут искать королеву, но кто будет искать ее в компании шлюх? По правде сказать, она ожидала от святоши Нианы возмущения, возможно даже отказа спасаться такой ценой, но Ее величество удивила вдову, горячо поблагодарив маму Дору за помощь. Та же взирала на законную повелительницу Лагоссы с некоторой жалостью, смешанной с благоговением. — До чего же измученная она, наша королева, такая бледненькая, слабенькая, — шепнула мама Дора энне Карлине. Второй раз Ниана удивила Карлину Россе, когда обняла ее на прощание. — Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Пожалуйста, энна Карлина, приезжайте ко мне. Каверия становится плохим местом, я чувствую. А в Каменном Доме вы будете в безопасности. Карлина заставила себя обнять королеву в ответ, почувствовав под руками ее располневшую талию. — Может быть, я и приеду, моя королева. Но сначала я прослежу, чтобы Орберты, когда кинутся искать вас, пошли по ложному следу. И вот еще, Ваше величество… Карлина взглянула в глаза королеве, прося Спасителя и всех святых вложить хоть немного ума и осторожности в голову Нианы Арниери. — Рано или поздно король узнает, где вы. Позаботьтесь, чтобы к этому времени вокруг вас было достаточно верных людей. А еще лучше, до рождения ребенка не подпускайте к себе вообще никого чужого. И еще. Вам будут писать. Обещать все, что угодно, просить вернуться. Не верьте, это будет ловушкой. Помните, если родится сын, то королем он сможет стать, только если вы не подпишете согласие на расторжения брака с королем Стефаном. Стоит вам перестать быть королевой, и ему никогда не стать королем. Вы понимаете? Не верьте никому! Ниана кивнула, и, еще раз обняв Карлину Россе, скрылась в ночи, и вот уже ярко раскрашенный фургончик прогрохотал по направлению к городским воротам. Проводив его взглядом, вдова магистра недовольно обернулась на очень знакомый звук. Кошка Делия опять точила когти обо что ни попадя, предпочитая, впрочем, ковры и шелковую обивку мебели. — Мерзавка, голову оторву, брысь! Делия угрозам не поверила, и делать «брысь» сочла ниже своего достоинства, лишь лениво сошла с обернутого вышитой тканью свертка, забытого королевой в спешке на кровати энны Карлины. Вдова развернула его, молясь про себя, чтобы это не было что-то важное, с дурочки Нианы станется забыть тут драгоценности, или важные бумаги. Завернутой в шелк оказалась книга, и эту книгу Карлина уже видела как-то, в руках покойной герцогини Илсии. Вдова погладила простой переплет из коричневой кожи, пальцы ощутимо закололо, словно ладони стегнули крапивой. Перед глазами поплыли смутные видения без смысла и содержания, как обрывки полузабытых снов… — Госпожа моя, энна Карлина! Карлина, вздрогнув, очнулась от своих мыслей. На пороге стояла служанка с серебряным тазом в руках, и кувшином, дымящимся ромашковым отваром. — А, это ты? Хорошо. Ставь сюда, и разожги огонь. — Энна, там, внизу, стоит женщина, просит ее принять. Карлина недовольно повела плечами, подставив служанке спину. Та ловко распустила тугую шнуровку. — Пусть придет завтра. Сегодня уже поздновато для визитов, да и я устала. — Простите, энна Карлина. Она говорит, что у нее есть послание для вас от экселенца Линдиха. Услышав имя униата, Карлина на мгновение перестала дышать. Пришлось отвернуться, чтобы скрыть от служанки волнение, делая вид, что сережка зацепилась за прядь волос. — Ох, ну так и быть. Пусть ее приведут сюда. Не хочу спускаться вниз, там еще холоднее. Черное бархатное платье упало к ногам вдовы, служанка торопливо укрыла плечи хозяйки просторной мантией, уже не черной, алой. В свой спальне Карлина не считала нужным блюсти траур. И убежала, распорядиться о том, чтобы привели гостью, разожгли огонь, и да, что там с вином и сладостями, уморить голодом госпожу хотите? Так успеется еще. Пока, слава Спасителю, в доме госпожи никто не голодал. Или теперь нужно говорить слава королю? Карлина нетерпеливо обернулась на звук шагов. В комнату вошла высокая, статная женщина. Платье на незнакомке было темное, совсем не роскошное, это Карлина отметила сразу, вот только никак не могла понять, кто перед ней. Обедневшая аристократка? Жена почтенного гешефтмахера? Вдовица, живущая при каком-нибудь храме? Кроме лица, сразу располагающего открытостью и красотой, не было в этой женщине ничего приметного, но лицо можно скрыть за капюшоном, и тогда незнакомка и вовсе станет невидимкой, одной из многих в этом городе. Наверное, одна из шпионок отца. Не все же дела поручать монахам, были и среди прихожанок униата преданные ему особы. Отец умел договориться со всеми. — Вы сказали, что у вас для меня послание от униата Линдиха. Я слушаю, энна. Энна порывисто вздохнула и сделала шаг вперед, протянув к Карлине Россе руки. — Девочка моя, я твоя мать. Я - Франциска Арниери. Тут Карлина сделала то, что еще ни разу не делала и не думала, что когда-нибудь такое с ней случится. Она потеряла сознание, как будто слова незнакомки оглушили ее. Потерять отца, найти мать, это было уже слишком для бестрепетной Карлины Россе. В камине наконец-то запылал огонь, разгоняя темноту и холод. Голова Карлины лежала на коленях матери, и вдыхая теплый запах ее платья, вдова с удивлением чувствовала, как в сердце ее что-то происходит. Что-то отламывается от той брони, в которое она заключила свое сердце еще в детстве. Начинает шевелиться живая плоть. Франциска Арниери гладила ее по голове, по шелковистым темным волосам. И говорила, говорила. Говорила то, что Карлина больше всего желала услышать. — Мы очень любили друг друга, моя девочка. Очень. Но, к сожалению, слишком поздно это поняли. Нашу судьбу решили за нас, с рождения, мы же Первая кровь. Когда все случилось, он уже принял обеты, а меня предназначали в жены его младшему брату, шли приготовления к свадьбе. Я должна была стать маркизой Авелве. О, девочка моя, я бы все отдала, чтобы стать женой твоего отца. Все! Но это было невозможно. Невозможно было видеться с ним так часто, как мне хотелось, вся его жизнь была на виду, каждый шаг. Еще бы, правая рука короля! Самый могущественный униат, превзошедший великого Аурелио Оддиго. Клянусь тебе, Карлина, моя драгоценная, в те времена женщины приходили на его утренние субботние проповеди заранее, чтобы занять места поближе к алтарю. Он благословлял их, а они теряли сознание от счастья. Он был красив, больше чем красив, он весь светился изнутри некой силой. Если бы он захотел, он бы получил любую женщину, ему бы никто не отказал. А я была молода, и очень самонадеяна, и очень влюблена. Карлина почувствовала, как ее мать подавила в груди тяжкий вздох. Сама она, как зачарованная, слушала рассказ о том, что ей раньше было недоступно. Историю ее семьи. Историю великой любви матери и отца. Эта любовь оправдывала все, даже долгие годы одиночества Карлины, и вдова Россе поверила в нее сразу же. Поверила в самую желанную сказку своего детства. — Я решила, что моя любовь стоит всего. Семьи. Блестящего брака. Будущего. И он ответил на мою любовь, хотя чувство долга в нем не умолкало ни на мгновение. Уж такой он был, твой отец… но я не любила бы его так сильно, если бы он был другим. Ты же понимаешь меня, моя девочка? Он был достоин любых жертв. Я бы прошла по огню ради него! Карлина кивнула. Да, она понимала. — Потом я узнала, что в тягости. Я была так рада. Я мечтала о дочери, маленькой девочке с его темными волосами и зелеными глазами. Я была так глупа, Карлина. Я решила, что если обо всем рассказать матери, то ей ничего не останется, кроме как встать на мою сторону, отменить свадьбу. До сих пор не могу простить себе этой ошибки. Энна Илсия… Она была невероятной женщиной, но она безжалостно ломала всех, кто имел дерзость ей противиться. Она требовала назвать имя того, кто обесчестил меня, но я молчала. Никогда бы я не дала ей в руки оружие против Линдиха Авелве. И тогда она обманула меня. В ту ночь, когда я родила тебя, родная моя, меня опоили маковым зельем. А когда я проснулась, тебя не было. Энна Илсия сказала мне, что я никогда больше тебя не увижу. А как только я оправлюсь от родов, меня отдадут замуж за младшего брата экселенца Линдиха, как и было задумано. Мою мать волновало только то, что мои дети станут маркизами Авелве. Законные дети! И тогда я сбежала. Карлина приподнялась, потрясенно глядя в лицо Франциске Арниери, в лицо своей матери. Легко сбежать, когда ты никто, сирота без роду без племени. Когда тебя не держат никакие корни. А как это, сбежать, когда ты принадлежишь к Первой крови, когда ты Арниери, и Кровавый герцог твой родной брат, и тебя ждет брак с маркизом Авелве, и твои дети и внуки могут стать королями и королевами? Когда Карлина узнала, что униат ее отец, она долго забавлялась мыслью, что доводится родней и королю, и королеве, и энну Ренарду Арниери, но она и подумать не могла, что это родство такое близкое. По правде сказать, такое близкое родство вполне могло стоить ей жизни, если бы о нем узнали. — И вам не было страшно? Сказать этой женщине «ты» Карлина пока не могла, как и назвать матерью, хотя поверила в ее рассказ всем сердцем и сразу, и всем сердцем же потянулась к ней, чувствуя то, чего ей так не хватало всю жизнь. Франциска Арниери нежно поцеловала ее в лоб, и молодая вдова сморгнула непрошенные слезы. — Мне было очень страшно, а еще я наивно полагала, что найду тебя. Но моя мать хорошо постаралась. Прошел год, два, и я отчаялась. Счастье еще, что не отчаялся твой отец, счастье, что он был мудрым человеком. Счастье, что он был униатом. Не знаю, сколько сил и золота он потратил на твои поиски, но он тебя нашел. Но я узнала об этом слишком поздно. Ты уже была замужем за магистром Россе. И тогда я спросила себя — что я могу тебе дать? У тебя есть имя. Не такое блестящее, как Арниери или Авелве, но честное, уважаемое имя. Есть муж. Ты принята при дворе, ты богата и ни в чем не нуждаешься. Но не думай, что я выпустила тебя из виду хоть на мгновение. Это была такая радость, смотреть на тебя, пусть и издали. Ты такая красивая, девочка моя, тебя любят в Каверии! Я так тобой горжусь. И твой отец, я уверена, тоже гордился. Правда, он так и не поверил, что я рассталась с тобой не по собственной воле… Но это от того, что большая любовь часто заканчивается большой болью. Карлина лежала, закрыв глаза, и по щекам ее текли слезы. — А потом случилось то, что случилось. Он ушел, любовь всей моей жизни. Милая, и я просто больше не могла оставаться вдалеке от тебя. Энна Илсия умерла, она не может угрожать тебе. Я дам тебе все, что ты захочешь, девочка моя. Все, что захочешь! Карлина выпрямилась, оттерла слезы, вытерла влажную ладонь об алый шелк. Взглянула в лицо той, что называла себя ее матерью, различая мелкие морщинки вокруг глаз и в уголках губ. Время не щадило это лицо, но от этого оно стало Карлине еще дороже. — Я хочу отомстить за смерть отца, — твердо проговорила она. — Хочу, чтобы король Стефан и Ориус Орберт заплатили за то, что сделали! Это они виноваты в смерти униата. Даже если не их рука занесла над ним кинжал, все равно, они послали его на смерть. Франциска Арниери любяще улыбнулась дочери. — Они заплатят за все что сделали. Заплатят кровью и слезами. Обещаю тебе. Обещаю. Карлина так и уснула, прижавшись щекой к материнским коленям и чувствуя ее руку на своих волосах. В доме воцарилась тишина. Слуги, вероятно, посплетничали вволю в людской о случившемся, попугали друг друга концом времен, выпили вина, тайком взятого из погребов хозяйки, да разошлись по постелям. В дверь постучали. Глухо, размерено. Франциска осторожно встала, подложив под щеку дочери подушку, спустилась вниз и открыла дверь. — Тут для тебя нет добычи, уходи, — махнула она рукой. Существо, стоящее на пороге, послушно сделало шаг назад, в темноту. Франциска Арниери посмотрела вслед тому, что раньше было молодым, полным сил мужчиной, а теперь состояло из ярости и жажды крови. Пока еще оно сохраняло какие-то человеческие черты, но Зверь-Жнец, сотворенный руками людей, Зверь, предсказанный Ефосианом, был еще очень молод. Чем больше силы он обретет, чем больше душ заберет, чем больше крови выпьет, тем скорее наступит время, предсказанное Ефосианом. Один раз люди уже сотворили себе доброго бога. Бога любящего и всепрощающего. Но боги умирают, когда гаснет вера в них. Так почему бы не сделать это снова? Но их бог будет другим, совсем другим. Их бог будет богом мести. Улыбнувшись в темноту, Франциска вернулась в спальню Карлины и заботливо укрыла свою обретенную дочь покрывалом. Карлина разрушит все то, за что униат боролся, что любил, что берег. Энна Карлина Россе свергнет с пьедестала того бога, которого Линдих Авелве любил больше, чем энну Франциску. Настолько больше, что готов был сам отдать любовницу в жены брату, только бы ничто не встало между ним и Спасителем. Франциска подняла повыше свечу, чтобы рассмотреть лицо спящей дочери. Во сне она казалась и моложе, и невиннее. Дочь Илсии Святой улыбнулась, но в улыбке этой не было нежности. —Моя любимая дочь, у всех своя судьба. Твоя судьба в том, чтобы исполнить пророчество. Задув свечу, энна Франциска вышла из спальни. Тень в темноте и часть темноты.                                     *** Стефан Антард стоял у окна, наблюдая, как внизу кружатся огни, исполняя танец безумных светляков. Город не спал. Не мудрено, после всего, что случилось. Он тоже не смог бы уснуть, при всем желании. Может быть, утром, когда горожанам раздадут еду, когда смолкнет первый, самый опасный ропот, он сможет закрыть глаза, зная, что сделал все, что должен был. Но не раньше. Король повернулся к тем, кто молча ожидал его взгляда и слова. В кабинете, плечом к плечу, стояли Ориус Орберт, энна Делия, Регина Оддиго и униат Эвенар. — Экселенц, что вы скажете мне по поводу случившегося в базилике? У вас есть какое-то объяснение? Голос короля был сух и деловит, жаль, что чувствовал он себя далеко не так уверенно, как показывал, и хорошо, что лицемерие, это та наука, которой королевских отпрысков учат с пеленок. — Я был уверен, что Церковь контролирует такой нужный… важный момент, как Сошествие огня. Если уж на него созывают столько зрителей. И никаких неприятных сюрпризов быть не может. Униат Эвенар недоуменно нахмурился. — Контролирует? Нет, сир. Ваше величество кто-то ввел в заблуждение. Поверьте, Церковь не виновна в том, что случилось, хотя бы уже потому, что случившееся вне ее власти. Праздничное облачение он так и не снял, не успел, и сейчас оно резало глаз королю золотом вышивки и сиянием алмазов, щедро унизавших высокий воротник. Неуместная роскошь. Вызывающая и неуместная. — То есть, вы хотите сказать, что все случившееся есть воля Спасителя, как об этом кричит чернь? Что наступает конец времен? Что мы прокляты? Стефан старался держать себя в руках, но голос уже срывался на крик. Остановив себя, чтобы не потерять лицо перед новым униатом и прочими, он махнул рукой в сторону кувшина с вином, и Делия торопливо поднесла ему бокал. Похоже, уже и вино начало портиться от всех этих тайн. Король поморщился от едва уловимого горьковатого привкуса, как будто раскусил недозрелый миндаль. — Нет конечно, сир! Я предполагаю, хотя прямых доказательств у меня нет, что мы имели дело с некоей природной стихией. Иногда на поверхность земли выходят огненные вспышки, или фонтаны кипящей воды. Случаются молнии, самовозгораются деревья, корабли на море. Можно ли приписать все это Спасителю? Конечно. Можно ли использовать это, чтобы заставить людей еще сильнее уверовать во Спасителя? Нужно, Ваше величество, нужно! Вера в бога на небе укрепляет послушание королю на земле. От таких речей нового униата у Стефана закружилась голова, и он сел в кресло, пытаясь осмыслить услышанное. Но и облегчение он тоже почувствовал, потому что мысль о гневе Спасителя за людские прегрешения (гневе, который пришелся аккурат на его царствование) пугала молодого короля. Повертев в голове мысль о некоей природной стихии, он взглянул на униата уже гораздо милостивее. — Вы утверждаете, экселенц Эвенар, что… Медноволосый церковник развел руками. Широкие рукава придавали ему сходство с диковиной птицей, изящной и мудрой. — Утверждаю? Нет, сир, я лишь пытаюсь мыслить разумно. Скажу больше, многие верные служители Церкви стараются мыслить так же разумно и согласны со мной. Хотя сегодняшнее происшествие многих поставило в тупик, я полагаю. — И униат Линдих принадлежал к их числу? — Нет, Ваше величество, бывший униат, да покоится его душа с миром, был так же костен в своих убеждениях, как какой-нибудь погонщик мулов, и не желал допускать даже крупицу разума в свою слепую веру. Но я, не смотря на свой сан, недоверчив, сир, в чем смиренно перед вами каюсь. Я много времени провел за тем, чтобы найти хоть одно чудо, а чудеса, вы знаете, во множестве совершаются в наших храмах, которое можно было бы назвать абсолютным, достоверным, и не подлежащим сомнению. Стефан, который и сам страдал мнительностью и недоверчивостью, заинтересованно поддался вперед. — И? Медноволосая голова униата поникла. — И не нашел, мой король. Нашел лишь человеческую хитрость и жажду чуда. Но, увы, ничего, что указало бы мне ясно и недвусмысленно на присутствие в случившемся руки Спасителя, или его святых. — Униат, вы сейчас пытаетесь меня уверить в том, что Спасителя нет?! Наверное, королю нужно было прийти в ужас, но Стефан чувствовал лишь любопытство. Горячее любопытство мальчишки, перед которым вертят закрытую коробку и предлагают отгадать, что же там внутри. Что есть, а чего нет. — Это очень сложный вопрос. Я думаю, он есть, но, во всяком случае, не в том качестве, как это объясняют нашим пейзанам экселенцы. Допускаю, что был когда-то некий человек… пастух, или рыбак. Говорил странные, удивительные вещи. Люди слушали, запоминали. А потом умер. И из него сделали бога. Построили церкви, устраивали его именем чудеса. Сегодня чуда не случилось. Значит, может, не случится и завтра. И послезавтра. А простой люд не может жить без веры и чудес, и ему надо их дать, как лекарство больному. Иначе он умрет, сир. Стефан скрестил руки на груди, чувствуя, как от таких слов его пробирает озноб. — И что вы предлагаете, экселенц Эвернар? — Ничего, сир. Не надо ничего менять, не надо смущать умы людей. Пусть все идет тем путем, каким идет уже много веков, с той только разницей, что во главе Церкви будете стоять вы, знающий истину. Но конечно, толпу надо отвлечь, сир. И как именно отвлечь, сейчас мы и должны придумать. — Быть может, нам помогла бы небольшая победоносная война, - подала голос энна Регина. — Присоединение к Лагоссе новых земель. — Вы так легко об этом говорите, моя энна! У нас есть голод, проклятие Спасителя, а теперь еще и война? И на кого же вы хотите напасть? Взгляды всех присутствующих переместились на карту, висящую на стене королевского кабинета. — Может быть, на Нордлинг, сир? Нордлинг. Мех, особенно мех серебристой лисы, ценимый дороже силезианских изумрудов. Серебро. Особая пряность файхейтир, произрастающая только в холодной, почти бесплодной северной степи, продляющая жизнь, дарящая молодость, залечивающая любые раны. Огромная птица раух, гнездящаяся на ледниках, обладающая таким густым и красивым опереньем, что придворные дамы готовы были продать душу ради счастья владеть веером из ее перьев, или украсить ими прическу. Чудовищные рыбы в стылых водах, плачущие человеческими голосами. И, конечно, воины Нордлинга, их мечи, их неприступные крепости, их невероятная храбрость и нечувствительность к боли. Но у Лагоссы есть кое-что получше. Пушки, порох, и регулярная армия. И чем больше он думал, тем разумнее ему казалась мысль объявить Нордлингу войну. Отцу был выгоден союз с Нордлингом против Вольных земель, но теперь политический ветер подул в другую сторону. К тому же война будет быстрой, и, без сомнения, победоносной. А значит, принесет в Лагоссу умиротворение и новые богатства. Улыбнувшись, Стефан припомнил сказки о колдунах Нордлинга, демонах, разгуливающих там наравне с живыми людьми и ледяных гвельфах. Посмотрим, как ледяные гвельфы выстоят против пушечного огня! Обо всем этом размышлял король зимним утром, по пути к церковным хранилищам. Туда же стекались мрачные горожане. Глядя на эти лица, серые от голода, озлобленные или печальные, король все острее чувствовал необходимость перемен. Немедленных перемен. Нет времени ждать до весны, действовать надо сейчас. Хранилища, подземные и наземные амбары, принадлежащие церкви, располагались во внутреннем дворе дворца, обычно закрытого от всех, кто не принадлежал к святой Церкви или свите униата, но сегодня его ворота были распахнуты, чтобы каждый мог убедиться, что король держит свое слово. Желающие были, но, к удивлению Стефана, не так много, как он ожидал. Придворных проводили на небольшую галерею, жителей Каверии гвардейцы аккуратно придавили собой, расставив вдоль стен квадратного двора, а король с униатом вышли на небольшой балкон. Все взгляды были устремлены на запертые огромными замками двери хранилищ. Масло, зерно и вино. Еще вяленое мясо и рыба, чечевица и фасоль. Ждали. Ждали те, что наверху и те, что внизу, с одинаковой жадностью. — Сир, прошу вас. Униат сделал приглашающий жест, и король хотел было уже начать небольшую, но вдохновенную речь, которую придумал этой ночью, но на балкон протиснулся бледный и взбешенный Орберт. — Сир, они уходят из города. — Кто? Стефан вначале не понял о чем речь. — Еще не все, но уже многие. Говорят, что Каверия проклята, что каждый, кто останется, умрет. Уходят целыми семьями. Сир, целыми улицами! Если это не остановить, город опустеет! Стефан дернул щекой. «Потеряешь столицу — потеряешь Лагоссу». Уходят не люди. Уходят налоги, кровь казны. Уходят мастера и ремесленники, душа города. Уйдут они, и останется от Каверии только каменный высохший скелет. — Закрыть ворота, — распорядился он. — Удвоить стражу. Из города никого не выпускать. В самых рьяных — стрелять со стены. Униат, действуйте. Мне нечего сказать этим неблагодарным! Экселенц Эвенар подошел к краю балкона, простер руки в благословляющем жесте. — Жители славной Каверии! По приказу короля, по его милостивой заботе о своих подданных, Церковь открывает свои хранилища, чтобы каждый мог наполнить свой желудок едой, а свою душу благодарностью к нашему милостивому государю! Слава королю Стефану! Под балконом вяло откликнулись. Униат кивнул, к железной двери амбара подошел хранитель, с трудом вставил тяжелый ключ в огромный замок, с усилием повернул. Вынул из дужки, едва не уронив. Толпа, оживившись, поддалась вперед, с трудом сдерживаемая гвардейцами в серых мундирах с копьями наперевес. Каждый, наверное, уже предвкушал сытный ужин. Каждый готов был поверить в лучшее. На сытый желудок в лучшее верится легче. Створки вздрогнули и распахнулись. Из хранилища наружу хлынуло полчище крыс. Раскормленных серых тварей, громко верещащих, с блестящими бусинками глаз, с лоснящимися острыми мордами. Хлынули волной едва ли не в человеческий рост, и до балкона, на котором стоял униат и король донесся ужасный смрад. Так пахнет голод, понял Стефан. Так пахнет чума. Смерть. И так пахнет бунт. Что творилось внизу! Молодой Андтард и хотел бы отвести взгляд, и не мог. Люди пытались спасаться, карабкаться по камням, цепляясь за лепнину, за выступы, за плети дикого винограда. Кому-то это удавалось, но его тут же стаскивали вниз обезумевшие люди, и к этому выступу тянулись уже четыре, шесть, десять рук. Кто-то падал, и уже не понимался, погребенный живой, серой волной, хлынувшей на улицы Каверии. Кто-то кричал, сбрасывая с себя крыс, один стражник методично нанизывал крыс на копье, одну за другой, как перезрелые яблоки, потом поднял голову и засмеялся. Бедняга сошел с ума. Но волна крыс была не бесконечна, она ослабела и сошла на нет, и долго еще струилась слабым серым ручейком. Оставив на земле корчащихся, стонущих людей. Лица некоторых от укусов превратились в одно кровавое месиво. Король оглянулся. И униат и Ориус Орберт были черны лицами. — Поздравляю, мои благородные энны, — выдавил из себя Его величество. Руки тряслись. — Если кто-то еще не верил в проклятие, то завтра уже поверят все. Униат, прикажите проверить хранилища. Если что-то осталось, раздать на улицах. Энн Ориус, позаботьтесь о том, чтобы я и мой двор благополучно добрались до замка, затем — поднять мост. Счастье, что Новый дворец, открытый всем взглядам и ветрам еще не достроен, счастье, что Старый замок выдерживал многое, выдержит и это. Выдержит, даже если обезумевшая Каверия сегодня пойдет на штурм. Король возвращался в замок во главе процессии, и не мог видеть, как то один, то другой, то сразу несколько придворных замедляли ход, чтобы отстать от кортежа. Ворота закрыты, да. Но покинуть Каверию можно и морем, и счастье, что король об этом позабыл. Тяжелые времена лучше переждать подальше от столицы. Кто-то думал о своих поместьях, и чем дальше они располагались от столицы, тем желаннее представлялись. А кто-то, подальновиднее, вспоминал о Каменном Доме, где, по слухам, дожидалась рождения наследника Ниана Арниери. — Поднять мост. Серую гвардию в наружное оцепление, Золотую — во внутреннее. Стефан стоял рядом и слушал, как распоряжается Ориус. Все верно. Серым гвардейцам доверять нельзя, продадут своего короля за миску чечевичной похлебки. На город, окруживший замок с трех сторон, король смотрел уже не как на любимое дитя, а как на врага. Пусть хотя бы этот день пройдет в безопасности, с поднятым мостом и запертыми воротами. Хотя бы один день спокойствия и одна ночь сна. И завтра он уже сможет спокойно смотреть в глаза всем опасностям и принимать необходимые для королевства решения. В большом зале царила своя суматоха. Девица Орберт полулежала на кушетке, вокруг нее суетились дамы, предлагая то воды, то нюхательные соли. Стефан упрекнул себя в невнимании к Делии, и поспешил к ней. — Энна Делия, что с вами? Вам нездоровится? Это было чудовищное зрелище. Мне жаль, что вы его видели! Король бережно взял в свои пальцы холодную руку фаворитки. Дамы смущенно потупились, кто-то откровенно заулыбался. У Стефана по спине побежали мурашки неприятного предчувствия. Наконец, одна матрона выступила вперед. — Я думаю, Ваше величество, все дело в положении, в котором пребывает энна Делия. Совершенно очевидно, что она ждет ребенка. Ей теперь нужно беречь себя. Король выпрямился. Кажется, что-то подобное он уже слышал. И тогда он мечтал о том, чтобы Делия подарила ему дитя, а не Ниана Арниери. Вот, пожалуйста, Стефан Андтард, мечты сбываются, что же ты не рад? «Я рад», — строго сказал себе Стефан Андтард. — «Просто все это немного неожиданно, и я еще не осознал всей глубины счастья». Энна Регина обняла Делию, шепча ей на ушко что-то ободряющее. Глядя в небесные очи возлюбленной, Стефан понял, что тянуть далее никак. Либо он сделает то, что должен, либо потеряет ее и дружбу Ориуса и уважение к себе самому. — Герцог Орберт, заготовьте три декрета, - отчеканил король. — Да, сир? — Первым я объявляю мой брак с Нианой Арниери расторгнутым. Вторым я объявляю о своем бракосочетании с Делией Орберт и ее коронации. Шум, поднявшийся в зале, было не описать словами. Многие кинулись к Делии с поздравлениями, но были и такие, кто отступил поближе к двери, словно проводя невидимую черту между собой и королем. — А третий, сир? — Мы немедленно начинаем войну с Нордлингом!                                     *** Хотя энн Ренард пугал лихорадкой Августина Порто, тот все же оказался крепче герцога, которого уже к концу первого дня речного путешествия бросало то в жар, то в холод. Купание в ледяной Ирте даром не прошло, но приходилось терпеть, и уповать на то, что молодая горячая кровь окажется сильнее болезни. К ночи Капитан личной гвардии вытащил лодку на берег, и помог выбраться из нее герцогу Арниери. Сдержанно ругаясь и вежливо поминая святую Лагерду, энн Августин развел костер за большой валежиной, так, чтобы с реки не было видно огня. Наломал хвойника, кинул поверх свой плащ. Все это время энн Ренард сидел, скорчившись, подкармливая огонь сухими ветками, уговаривая его разгораться поскорее. Пока что тепла не хватало и на то, чтобы согреть как следует руки. Непривычно и неприятно было бездействовать, но лихорадка вытягивала силы. Шевелиться не хотелось, хотелось лечь и закрыть глаза. Он, похоже, так и задремал возле огня, придя в себя от того, что запахло мятой, брусникой и еще чем-то лесным. Энн Августин набрал возле берега побитые морозцем листья разнотравья и бросил их в котелок с кипящей водой. — Выпейте, и вам станет полегче, — уговаривал он Ренарда, и тот послушался. Горячее питье больно обожгло пустой желудок, но потом согрело. Тело заколотило, это из него выходил речной холод. — Слушайте, энн Августин, я вот только понять не могу, чего вы так со мной возитесь, — проворчал он, стуча зубами, скрючившись на хвойнике и укрывшись плащом. Но как только энн Августин завел свою обычную волынку про долг и честь, закрыл глаза, чувствуя, что засыпает под нее не хуже, чем под сказки кормилицы. Ирта тихо плескалась, и Ренарду казалось, что в этом плеске слышится шелест льдинок. А потом он вроде как провалился в какую-то темную яму без сновидений, и пришел в себя от того, что возле костра стояли двое. Огромные, светловолосые. По узорчатой броне плясали алые отблески костра, порождая причудливое сочетание синего и красного. — Нордлинг, — прохрипел Арниери. Светловолосые головы разом повернулись к нему, в льдистых глазах, как показалось Ренарду, мелькнуло нечто вроде радости, хотя воины Нордлинга считали недостойным выказывать хоть какие-то чувства, будь то чувство любви или ненависти, боли или удовольствия. — Эор Ренард. Тебе нужна помощь, и мы пришли к тебе по клятве хлеба и крови. — Эор Ренард. Нам нужна помощь, и мы пришли к тебе по клятве хлеба и крови. Ренард взглядом попросил Августина Порто помочь ему подняться, и тот немедленно подставил плечо. Глаза у Капитана личной гвардии были растерянные и чуточку шалые. И его можно понять. Увидеть воинов Нордлинга и так немалое испытание, а осознать, что второй пришедший не воин, а воительница, и вовсе непросто. — Эор Бьерн, эора Брина, я чту клятву хлеба и крови, принимаю вашу руку помощи и протягиваю вам свою, — совершенно серьезно ответил он, откашлявшись. Куда подевалось его обычное ехидство! Поговаривали, что в Арниери течет кровь Норлинга, от этого у его сыновей и светлые волосы, и синие глаза, и то, что воины Нордлинга принимали герцогов Аниери как равных, а заносчивые герцоги считали это честью. Вроде как, какой-то прародитель полюбил прекрасную эору, умыкнул ее, женился на ней, и жили они долго и счастливо. Красивая сказка, но это скорее прекрасная эора умыкнула прародителя Арниери. Ренард усмехнулся, глядя как Августин Порто с восхищением любуется светловолосой, рослой, полногрудой красавицей. Да, энн Августин, это вам не изнеженные каверийские красавицы, на которых краски больше, чем одежды. Тут природа щедрой рукой дала всего — и силы, и красоты, и плоти. А сражаться женщины Нордлинга учатся с детства, наравне с мужчинами. Бьерн кивнул, и сел у огня, Брина достала из сумки хлеб, завернутое в листья пахучее мясо, и отцепила от пояса флягу. Ренард едва не застонал от счастья. Нордлингское вино, крепкое, как проклятье еретика. Именно то лекарство, которое способно поставить на ноги и умирающего, и не просто поставить, но и заставит плясать. Хлеб преломили, каждый съел свой кусок в торжественном молчании, после чего герцог кивнул незаметно Августину Порто. Дескать, все, церемонии закончились, можно расслабиться. Спросил: — Что за беда угрожает храброму Нордлингу? Гулкий голос Бьерна напоминал боевой рог. — Король Лагоссы принял решение воевать с нами. Встанешь ли ты, эор Ренард, на нашу защиту? Похоже, Августину Порто жестоко икнулось в это мгновение, но, к счастью, у мальчишки хватило ума промолчать, а не выступать с песней: «Мы все верные слуги короля и будем верны ему до самой смерти». — Встану, — не раздумывая кивнул Ренард. Короли Лагоссы опрометчиво считали, что Нордлинг воевал на их стороне за долю в добыче. Нордлинг признавал герцогов Арниери эорами, то есть вождями, равными себе, и между ними была клятва хлеба и крови, которую чтил отец Ренарда, и которую чтил сам Ренард. Ему еще только предстояло разобраться, что случилось с униатом, с Нианой, жива ли она, но очевидным было то, что Стефан Андтард больше не заслуживает короны, трона и уж тем более не может больше рассчитывать на поддержку Арниери. Верность должна подкрепляться верностью, как любовь любовью, иначе гаснет, превращаясь в ничто. — Нам принесли вести наши пограничные соколы, — тихо добавила эора Брина. — Король собирает армию без объявления войны. Хочет напасть, как ночной хавлк… — Степной волк, - прохрипел энн Ренард на ухо, разъясняя Августину Порто положение вещей, откровенно веселясь при этом. — Мелкий, и простите, энн, смердит так, что умрешь от одного запаха раньше, чем он тебя загрызет. — Хорошо, ночной хавлк, пограничные соколы, — смиренно согласился энн Августин. — Но как вы узнали, что энн Ренард в беде? — Нам подсказали наши боги, — таинственно ответил эор Бьерн, и встряхнул ладони, заканчивая трапезу. — С восходом солнца продолжим нашу беседу, а сейчас же лучше нам отойти ко сну. Воительница встала, потянулась сладко и отошла подальше, в темноту. Августин проводил ее взглядом. — Моя сестра бережет свою честь, — снисходительно пояснил Бьерн, располагаясь прямо на стылой земле, кинув под спину плащ. — Негоже женщине благородной крови спать рядом с мужчинами, их должно разделять не меньше двадцати шагов. Энн Августин устроился на хвойнике, рядом с герцогом, и долго ворочался. — Энн Ренард, — тихо позвал он. — Вы спите? Ренард, которы уже славно пригрелся, горестно вздохнул. — Уже нет, — вздохнул он. — Что вас беспокоит, юноша, неужто эора Брина так взволновала ваше воображение? Августин Порто смущенно кашлянул. — А что, эти дамы, эоры... они вообще с мужчинами никак? — Ах вот вы о чем! О душе нужно думать, энн Августин, как вам не стыдно. Но я вас обрадую. Очень как. Вернее, они блюдут девственность не хуже святой Лагерды, которая, кстати, родом была из Нордлинга, вы знали об этом? Но только до тех пор, пока не убьют в бою своего первого врага. Брина, насколько я помню, счет уже ведет на десятки, а может и на сотни. Это, кстати, легко узнать, они делают себе такие метки, под грудью, вроде знаков отличия. Вы ей понравились, энн Августин. На вашем месте я бы не терялся, и согрел эору Брину холодной ночью. Энн Августин вздрогнул, видимо, представив, что с ним сотворит за такое брат благородной эоры. Ренард рассмеялся, вытянувшись под плащом. После яблочного вина и сытного ужина озноб поутих, и все тело наполнилось приятной слабостью, прося сна и покоя. — Тут все непросто. В Нордлинге много обычаев, нам непонятных. В мужья, например, вас не возьмут. А вот в качестве любовника вы вполне устроите семью нашей воительницы. Более того, будете считаться им не чужим, а чем-то вроде дальнего родственника. В случае чего, на вашу защиту встанет вся родня эоры, и на ее свадьбу вас пригласят в качестве почетного гостя. Августин Порто еще долго ворочался, видимо, осознавая услышанное, а потом встал и последовал в темноту за эорой Бриной. Энн Ренард благословил юношу от всей своей порочной души. В путь двинулись ранним утром, еще затемно, надеясь достигнуть аббатства святого Антуана к полудню, ну уж край — к вечеру, если Ренарду опять станет дурно. Лодку было решено бросить и идти берегом. Герцог Арниери, однако, взбодрился после сытного ужина, крепкого сна и нескольких глотков, сделанных из заветной фляги рослой воительницы. Содержимое фляги сделало Ренарда на редкость разговорчивым. — Что такое война, юноша, — рассуждал он, то и дело поглядывая на реку. Ирта катилась стальной лентой к морю, и до четверых путешественников ей дела не было. — Война это точная наука, но, в то же время, задача со множеством неизвестных, влияющих на ее исход. Вот, к примеру, сколько войска в совокупности может выставить король Стефан на Нордлинг? — В Каверии, Виньесе, Ислеге, Бахае, и других значимых городах казармы на сегодняшний день заполнены. От трех до пяти пелотонов пехоты с города, по три десятка конников, пелотон арбалетчиков, и по пять-семь пушек, больших или малых. — Восхитительная точность, мой друг. А теперь включим в наши расчеты нечто неизвестное. Если в городах вспыхнут бунты и недовольство, чему очень способствует недород и скотопад? Решится ли король оставить гвардейцев на съедение черни, или подкрепит их регулярной армией? — Я думаю, подкрепит, энн Ренард. — Как удачно, что наши мысли совпадают. Дальше. Армию надо кормить, ибо до Нордлинга путь не близкий. Весь фураж, я уверен, разворован и растащен, ибо голод, а войны никто не ожидал. Что сделают король и энн коннетабль? Брат и сестра шли впереди, и, вроде бы, совсем не прислушивались к разговору, но Ренард заметил, как Брина украдкой бросала красноречивые взгляды на Августина Порто. Что ж, мальчишка был красив, а нордлингские дамы не привыкли долго ждать, когда приглянувшийся им кавалер созреет, так пусть капитан Личной гвардии короля (не исключено, что уже бывший, и объявлен преступником и предателем) получит хоть какое-то удовольствие от всех этих приключений. — Я не знаю, энн герцог, — признался Августин. — Вы нарисовали такую картину, что начинаешь сомневаться в необходимости такой войны в столь смутное время. — Вот именно. Никакой необходимости нет, более того, в сложившихся обстоятельствах она не желательна. Сдается мне, Ориусу просто не дают покоя слава его брата, Доминика. Эор Бьерн обернулся, в его глазах читалось молчаливое приглашение, и Ренард, прервав свои размышления, подошел к воину Нордлинга. Самый рослый при дворе, он был на полголовы ниже Бьерна и не далеко не так могуч в плечах. —Ты хочешь сказать мне что-то, брат по хлебу и крови? Ренард, оставив дурачества и ехидный тон, положил руку на плечо светловолосого гиганта. В Нордлинге он любил последнюю живую сказку этого стремительно стареющего мира. Сказку жестокую, но прекрасную. В нем было много того, во что не поверил бы почтенный подданый Лагоссы или Вольных земель. Это были, воистину, два разных мира, которые до сего дня не пересекались между собой. Наемники из Нордлинга и скудные торговые караваны не в счет. И энн Ренард надеялся, что так останется всегда, потому что, если случится столкновение столько разных миров, то неизбежно изменение обоих, и кто знает. Может быть, и разрушение? — Да. Перед нашими жрецами доттарами предстал Аван, демон холодного ада. Говорят, вид его был так ужасен, что два жреца выцарапали себе глаза, чтобы не видеть его. Я не видел, я не знаю. Но его слова я могу передать тебе в точности, брат по крови и по хлебу. Он сказал, что тебе грозит опасность, и сказал, где мы найдем тебя так точно, будто сам поместил тебя на наш путь. Он предрек грядущую войну с вашим королем. Еще он сказал, что в прошлой жизни его звали Доминик, и что если ты хочешь его найти, ты должен идти в Каверию. Воин, сказав все, что хотел, замолчал, и между путешественниками ненадолго воцарилась тишина. Конечно, полной тишины в лесу не бывает, быть не может. Есть звук шагов, скрип деревьев, голоса птиц, вой лесного зверья. Но Ренарду казалось, что тишина именно такая, все поглотившая. Нордлинг верит, что такая тишина царит в холодном аду, что она самая страшная пытка. Должно быть, так оно и есть. Арниери шел молча, опустив голову. Как-то раз он был в походном святилище Нордлинга, шатре из веток и шкур. Он мог себе представить, как из огня и дыма на алтаре из костей появляется нечто подобное тому, что он видел в Силезии. Значит, Аван, демон холодного ада. Сомневаться в словах Бьерна он не мог. Воины Нордлинга считали ложь страшнейшим из грехов, после которого меч со стыдом покидает ладонь хозяина, а копье само пронзает его. Значит, все, что он видел, он видел, а не бредил. Доминик приходил к нему, а сейчас он сказал, где его искать. И значит, он его найдет. Он найдет своего единственного друга. — Идти в Каверию, — буднично проговорил он, примеривая на ладони пустую шишку. Белки постарались, выгрызли все до зернышка, делая запасы на зиму. — Хорошо. Я пойду в Каверию. За Домиником я пойду в ад, если понадобится, и вытащу его оттуда. — Наверное, ты был ему очень дорог, — тяжелая ладонь эора Бьерна с неожиданной мягкостью опустилась на плечо герцога Арниери. — Аваны приходят только к тем, кого очень любили, или кого очень ненавидели. — Всего хватало, друг мой Бьерн, — губы Ренарда дернулись в грустной усмешке. Перед глазами проносилась черед дней, счастливых и не слишком. — И ненависти, и любви. Мы были лучшими друзьями. Но поссорились мы из-за женщины. Это так глупо! — Я понимаю тебя, брат мой по крови. Знаешь, один раз я думал, что эта болезнь, любовь, пронзила и мое сердце. Услышать такое признание от эора Нордлинга было равносильно тому, что поймать в ладони падающую звезду, и Ренард отвлекся от своих воспоминаний, радостных и печальных, чтобы выслушать рассказ северного друга. — Это было на празднике Зимнего солнца. Она была прекрасна. Высокая, могучая. Ее волосы были белее снега, а косы подобны канатам. Руки и ноги как стволы дерева, а груди так переполняло жизненным соком, что, казалось, они лопнут, как спелые ягоды. Ее бедра были неохватны и сулили наслаждение воину. Ее никто не мог победить! Я смотрел на нее, и думал, что должен во что бы то ни стало обладать ею. — И что же? — А на утро понял, что выпил слишком много вина, — хладнокровно закончил эор Бьерн. Ренард помолчал. — Да, что-то подобное случилось тогда и со мной, — наконец, признался он. К аббатству святого Антуана вышли, когда солнце перевалило к вечеру. Побережная тропа в некоторых местах оказалось непроходимой, пришлось искать обходы. Один раз пришлось затаиться. По Ирте плыла сороковесельная галера. Резво плыла, хотя ветер не был попутным. До энна Ренарда и остальных путешественников донесся мерный гул барабана, которым задавали ритм для гребцов. — Ваши предположения, энн Августин? — В Вольные земли идет, энн Ренард. — Именно. И сдается мне, с предложением объединится против Нордлинга. Поспешим, друзья мои. Поспешили. Но энн Ренард дернул за рукав капитана Личной гвардии, предлагая чуть замедлить шаг. — Послушайте, энн Августин. Мне нужно вернуться в Каверию, но вернусь я туда тайно. А вот вам там делать нечего. Орберту и королю надо будет на кого-то свалить все их неудачи, и мне кажется, это будете вы. Энн Августин покачал головой. — Об этом не может быть и речи. Я иду с вами, Ваша светлость. Я поклялся защищать вас, и буду защищать, пока хватит сил. Ренард едва не застонал. Мальчишка лез в петлю. Лез вдохновенно, самозабвенно, по свою любимую песню о долге и чести. И самое ужасное, что его не разубедить, потому что энн Августин Порто верил и в долг, и в честь. А еще ужаснее то, что Ренард, глядя на него, тоже начал в это верить. Но стены аббатства уже выросли перед путешественниками, и к ним с радостными криками спешили люди экселенца Людвига, и сам экселенц, выглядевший так, будто не спал самое меньшее месяц, улыбнулся Ренарду, благословив его. — Я вижу, Спаситель услышал мои молитвы, энн герцог, и привел вас сюда живым и невредимым! — Воистину так, экселенц, — Ренард рассмеялся, обняв церковника. — Частично же за Спасителя поработали мои друзья. Но вы не огорчайтесь, друг мой. Нам теперь потребуется очень много ваших молитв. Как никогда много. Из-за серых туч величаво выплыло малиновое солнце. Ветер с севера набирал силу, обещая завтра непогоду. Но это будет завтра. Сегодня надо быть благодарным за то, что есть.