Розы для короля

      С раннего утра Каверия гудела как растревоженный улей. Пчелы были голодны и злы, поэтому жалили без жалости, пока только словами, да, изредка, камнями, брошенными в двери чьих-нибудь особняков, но кто знает, что будет вечером. Новость об изгнании Орбертов пронеслась по городу лесным пожаром, заставляя Нижний город полыхать ненавистью, а Верхний затаиться, словно во время бури. Энна Карлина Россе, полюбовавшись на превращение принцессы в жабу, и уничтожив письмо короля к жене, спешно вернулась в свой особняк, только для того, чтобы, переодевший, выйти в город. И теперь, смешавшись с толпой, вдова наслаждалась происходящим.       Все, случившееся утром в замке, уже передаваясь из уст в уста, разумеется, исказившись до неправдоподобности. Карлина слушала, выспрашивала подробности, с чем-то соглашаясь, с чем-то нет, смеялась, кокетничала, била по чьим-то дерзким рукам, вздумавшим пощупать ее в тесноте. Она была неотличимой частью толпы, которая угрожающим прибоем подкатывалась к подножию замка, ближе и ближе с каждым часом. Пчелы не жалят своих, а Карлина была своей, в заштопанном переднике и грубых башмаках, своей, а не «одной из этих», на дома которых толпа бросала взгляды полные ненависти и вожделения. На Львиных воротах висели уличные мальчишки, радостно улюлюкая. Морды каменным животным уже измазали чем-то непотребным. Карлина прислушалась к разговорам. — Ночью Спаситель явился к королю и велел прогнать всех Орбертов! — А я тебе говорю, дух униата Линдиха Авелве! Дальше — краше. — И вот утром просыпается король, смотрит, а девка Орберт превратилась в уродливую старуху! И еще, рядом, торжествующе: — Девка Орберт тут же разродилась жабами и змеями, король увидел это, и говорит… А еще везде, и там, и тут, полные наивной веры вздохи: — Теперь король вернет Ниану Благословенную, и заживем как прежде! Карлина Россе спрятала ядовитую улыбочку в уголок теплого платка. Ну, допустим, Спаситель тут не причем, не приписывайте ему чужих заслуг. Невероятно, но это сделала ее мать, Франциска, вместе с колдовской книгой. Шептала ли она, читала, зажигала черные свечи — этого вдова не видела, но Делия Орберт в одно утро из ферзя стала пешкой и сошла с доски. Не сошла — слетела! И с Нианой Благословенной придумаем что-нибудь. Может быть, она вернется, но не сейчас, когда в Каверии становится так весело, а, быть может, и вообще никогда. Стоило Карлине подумать о том, что она видела, о том, что случилось утром, и ее сердце билось в радостном предвкушении. Какая власть скрыта в одной неприметной на вид книге, которую она чуть не выбросила за ненадобностью! Забавно получается. В мире, где есть только одна признанная власть, власть Спасителя, его именем совершаются чудеса, он же, любя, наказует, как сказано в энцикликах униата Аурелио, оказывается, есть и другие силы. И могущества у них не меньше, если не больше! Печалило Карлину Россе этим прозрачным зимним утром только одно. То, что энн Ориус избежал королевского гнева. Изгнание — не наказание. Из изгнания можно вернуться, при должной ловкости, а то, что этот скользкий змей был ловок, Карлина честно признавала. — Жаль, что Орбертам дали уйти, — невзначай бросила она, и вокруг согласно загудели. Взгляды тут же устремились в сторону городских ворот. По приказу короля надежно запертым, но приоткрывшимся сегодня для того, чтобы выпустить из Каверии герцога Оддиго-Орберта с семьей. Вернее, уже просто Оддиго-Орберта. Ворота закрыты, да, но есть пара мест, где можно перелезть через стену, если повезет. А в некоторых случаях стража, которая тоже человеки, у которой тоже семьи, склонна закрыть глаза и не заметить очевидного. Принести в Каверию головы изменников дело богоугодное, это король их простил, а простой люд ничего не прощает. Ни высокомерия Ориуса Орберта, ни исчезнувшей Нианы Арниери. Не простили и особняка, который Орберты начали возводить напротив Нового дворца как раз тогда, когда в Нижнем городе дети ловили крыс, чтобы не умереть от голода. Толпа не расходилась, словно чувствуя что-то. То ли кто-то что-то слышал, видел, а может и правда, просто чувствовали, как стая волков в лесу чувствует раненого зверя, но в скором времени замок, притворявшийся до сего часа крепко спящим, ожил. На стенах замка стало многолюдно, выстроилась Золотая гвардия со шпагами наголо, но это для красоты, за зубцами, наверняка, прятались арбалетчики, на случай, если мирные жители благополучной Каверии решат пойти на штурм замка. Раздался сигнальный выстрел из пушки, и серые гвардейцы, охраняющие королевский замок снаружи, принялись теснить нард прочь. Скрипнули натужно цепи, рывками начал опускаться подъемный мост. На мосту показалась процессия, в центре которой, едва переставляя ноги, шел магистр Мейнард Орберт. Били барабаны, траурно, приглушенно. На лице магистра читалось отчаяние непонимание, что происходит, и за что. — Орберт, — радостно всколыхнулась толпа, разразилась свистом, криками, улюлюканьем. Карлина отвернулась, поняв все раньше, чем герольд начал читать указ короля скучным, высоким, верноподданническим голосом: — Король Лагоссы Стефан Андтард повелевает… Предательство. Ересь. Пособничество колдовству... Смертная казнь через повешение. Голодная Каверия радостно взвыла, рассчитывая насытиться не хлебом, так хоть зрелищами. Но король, в своем желании вернуть любовь Каверии, пошел еще дальше. — Дом Орбертов отдается на разграбление, затем подлежит сожжению, камни будут сброшены в море, а само место засыпано солью, как напоминание о предательстве! — Слава королю Стефану! — Король справедлив! — Смерть Орбертам! Всколыхнувшись, людской улей разделился на две части, одна отправилась смотреть на казнь, а вторая грабить особняк Орбертов. Последних, разумеется, было больше. Повешенный не оживет, а вот добраться до погребов, в которых наверняка есть что-то посъедобнее крыс и водорослей, надо успеть в числе первых. Карлина предпочла вернуться домой. Мейнард Орберт это хорошо, но недостаточно. Ее целью были Ориус и Делия. Вдова вдохнула полной грудью воздух с солоноватым запахом моря. От толпы исходила великолепная, буйная сила, и вдова вбирала ее в себя, чувствуя, как сердце бьется легко и восторженно, но этим мутным напитком было легко захлебнуться. В просторном особняке Россе было тихо и мирно, в противоположность тем бесчинствам, что захватили Верхний и Нижний город. Зимнее солнце золотило белый мрамор пола, высвечивала над каминами всю ту же каменную розу, символ, который магистр поместил на свой герб. Яркие пятна ковров, сдержанная роскошь гобеленов, томные линии кушеток и кресел. Карлина улыбнулась, оглядев это маленькое царство, поднимаясь наверх. Сейчас, когда муж был мертв, она могла без притворства сожалеть о нем. У Эйлиха Россе было два неоспоримых достоинства. Подлинно государственный ум, и любовь к безымянной сиротке, Карлине Россе, на которую ему указал униат. Отец. Карлина старалась теперь думать о нем, как об отце. Потому что теперь у нее была мать. Мать писала, сидя у окна, солнечный свет бил сквозь узор витража. Калина остановилась у двери, легко представив себе в эту минуту, какой ее мать была в молодости. В те благословенные времена, когда они с отцом полюбили друг друга. Когда могло быть все так прекрасно, если бы не жестокость энны Илсии, и не обеты, которые уже принес Линдих Авелве Конечно, все было иначе, чище и прекраснее. Не было этой седой пряди в волосах и наверняка не было морщинок у глаз, и улыбка была не грустной, а смеющейся и задорной. Красавицей была Франциска Арниери двадцать лет назад, но и сейчас не утратила своей красоты. — Кому вы пишете? Энна Франциска подняла от письма взгляд, улыбнулась дочери, поманила ее рукой. Карлина послушно подошла. — Я пишу своим друзьям, дорогая. У меня предчувствие, что они скоро понадобятся моей девочке. Это люди преданные, умные, умеют быть незаметными, а умеют, если надо, кричать так громко, что их услышат в любом дворце. Вдова магистра отвернулась, делая вид, что возится с узлом платка. В сердце кольнула игла недоверия. В ее доме появляется женщина, говорит, что ее мать, а теперь вот, оказывается, скоро объявятся и какие-то таинственные друзья. Видит Спаситель, ей хотелось верить, что все это бескорыстно, но доверчивые в этом мире не доживают до старости. За спиной вдовы раздался тихий, грустный голос Франциски Арниери. — Милая, не будешь же ты отрицать, что хочешь отомстить за смерть отца? Или ты удовольствуешься изгнанием Орбертов? Карлина вздрогнула от неприятного чувства, что ее мысли читают. Конечно, это невозможно. Хотя, отчего невозможно? Энна Франциска сумела сделать так, что Делия Орберт явила миру своей истинное, не слишком-то привлекательное лицо. В свете этого, пожалуй, возможно все. — Вы что-то хотите мне предложить, энна Франциска? Мать улыбнулась светло и любяще. — Может быть, корону Лагоссы, дитя мое? Тебе она пойдет больше, чем Ниане Арниери. Ниану Арниери супруга магистра увидела впервые на свадьбе кронпринца. Счастливые отцы, король Эйнар Андтард и герцог Эар Арниери лучились довольством. Этот брак устраивал всех, даже славных жителей Каверии, гуляющих и пьющих за счет бездонных сундуков Кровавого герцога, и, конечно, Ниану, немного неловкую в своем помпезном подвенечном наряде. Когда легкий ветерок приподнимал белую вуаль, все могли видеть светящиеся счастьем глаза невесты. На фоне столь многих довольных лиц выражение упрямого недовольства на мрачной физиономии кронпринца Стефана принималось всеми как глупый мальчишеский каприз. — Ничего, привыкнет. Стерпится-слюбится. Униата Линдих, помолодевший от радости лет на десять, с гордостью взирал на свою духовную дщерь. Энна Карлина Россе ощутила, как сердце сжалось от ревности, но тут же загнала это чувство глубоко внутрь. Нет. Ревность — это слабость. Знак тоого, что ты позволила себе слишком сильно привязаться. Неважно к чему, к игрушке, которую у тебя обязательно заберут и сломают, к любовнику, который уйдет, потому что все уходят, или к отцу. Особенно к отцу. Потому что отец он тебе лишь по плоти, и вот этой вот бледной моли в драгоценностях и шелках достанется от него любви куда больше, чем незаконной дочери. Она будущая королева. А кто такая Карлина Россе? Молодая жена старого магистра. Энна с сомнительным прошлым и довольно тривиальным будущим. Развлечения, любовники, наряды, мелкие скандальчики. Но все же да, она ревновала. — А если нет? Ваша власть, экселенц, велика, но сердцу кронпринца вы приказать не можете. За такую дерзость энне Карлине достался ледяной взгляд. — Надо будет, значит, прикажу, энна. Прикажу, и оно послушается. В конце - концов, я дал ему хорошую жену, а Лагоссе — хорошую королеву. Когда-нибудь он это оценит. - Энна Карлина, хозяйка, там к вам люди короля! Сказали, что у них подарок от Его величества, и вы ни за что не угадаете, кого они привели! Я своим глазам не поверила, клянусь вам! Служанка сунула нос в покои вдовы, с опаской поглядывая на энну Франциску. Кто она такая, откуда появилась — непонятно, а в доверие к госпоже влезла сразу. Слуги ее не любили и побаивались. Конечно, никто ничего такого не видел, но все знали, это она убила хозяйкину кошку Делию, конечно, тварь была еще та, пакостница и воровка, а все же такое же живое существо, хотя и неразумное. Карлина оглядела себя, рассмеявшись. Спустись она к людям короля в таком виде, ее бы, пожалуй, и не узнали. А то и забрали бы, как бродяжку. — Угости людей короля чем-нибудь, я скоро приду, только переоденусь. Служанка убежала. — Подарок от короля. Как любопытно! Это опять ваша магия, матушка? Энна Франциска, смеясь, воздела руки к небу. — Клянусь, дорогая дочь, я невинна, как младенец. Знаешь, Карлина, иногда судьбу не нужно толкать в спину, достаточно лишь чуточку направить. Переодевшись в наряд более подходящий, вдова припудрила лицо, тронула губы кармином, и, улыбаясь с притворной жеманностью спустилась вниз, получив свою порцию восхищенных мужских взглядов. Приятно, когда женщина молода, красива, вдова, значит, полюбоваться на нее можно без опаски, и, если повезет, то и не только полюбоваться. Каплина против «полюбоваться» не возражала, а вот ночи, с тех пор, как Ренард Арниери в первый раз покинул Каверию ради силезианских копий, предпочитала проводить одна. Но к чему разочаровывать страждущих? — Мои благородные энны, добро пожаловать, — проворковала Черная роза Каверии, улыбаясь всем и сразу. — Чем обязана удовольствию видеть вас? Служанка, кокетливо стреляя глазками, принесла гвардейцам поднос с вином. Карлина была готова поклясться, неразбавленным. Глупышка. — Энна Карлина, доброго вам дня! Мы к вам с приветом от Его величества. И подарком. Вперед вытолкнули связанного человека, заросшего, истощавшего, в котором Карлина, присмотревшись, узнала лекаря покойного мужа. Благодаря услугам этого лекаря магистр наведывался в спальню жены гораздо чаще, чем то было полезно в его возрасте. Накануне внезапной кончины Элиха Россе тот вдруг исчез, но, оказывается, не бесследно. Улыбка вдовы из кокетливой стала холодной и многообещающей. — Так-так. Это же у нас премудрый Велиарий. Доброго дня, знахарь, уж не чаяла с вами свидеться. И где же вы его нашли, энны? — В подвале дома Орбертов, энна Карлина. Сидел там на цепи. Он уже признался в том, что Ориус Орберт заставил его убить вашего мужа. Король отдает его вам, энна. Можете делать с ним все, что пожелаете. Карлина оглядела подарок. Пожалуй, настало удачное время для маленького ответного шага. Как сказала матушка, судьбу не надо толкать в спину, достаточно чуть направить. Вот мы и направим. — Как щедр король. И как хорошо, что вы зашли и мне не придется ехать в замок самой, на улицах сегодня неспокойно. Не возьмете ли на себя труд передать Его величеству очень важное сообщение?                                     *** День выдался непростым. От короля потребовалось все мужество, чтобы появиться перед придворными. Многие из них еще не отошли от вчерашнего праздничного застолья, и вот сегодня им предстояло услышать, что этот брак должен считаться недействительным, королева Делия Возлюбленная, Золотая роза Каверии — гнусная ведьма, а ее брат, лучший друг короля, предатель. Подобное не сразу осознаешь, и подобное не добавляет королю престижа и уважения. Когда за неполную луну Королей у Лагоссы сменилось уже две королевы, это, знаете ли, печалит. Но если Стефан Арниери о чем-то и сожалел, так это о том, что дал уйти невредимыми Ориусу и Делии. Это все его доброта, ну и, конечно, ужас от произошедшего. Ужас и растерянность. Ему передали, что толпа радостно приветствовала казнь магистра Орберта. Впервые с того времени, как сбежала Ниана, в Каверии звучали хвалы королю. Магистр, конечно, утверждал на допросе, что ничего не знал о предательском заговоре, что никогда не видел племянницу, и не подозревал, что она с помощью богопротивной магии придала себе иной облик, чтобы завлечь короля. Но он был Орберт, и Стефану, в одно утро потерявшему и друга, и жену, этого было достаточно. Смерть ему. И магистра увели на смерть. Но был еще один, пусть не Орберт по имени, но все же имеющий отношение к этому ядовитому семейству, и он сейчас стоял перед королем. Молодой униат Эвенар. Первым порывом Стефана было и его отправить на виселицу, но все же пришлось напомнить себе, что лишиться сейчас униата, значит своими руками бросить Лагоссу в бездну бунтов и брожений. Нет, и столице, и королевству сейчас нужна твердая рука, и вера. Обязательная вера в то, что все будет хорошо. Только поэтому он согласился выслушать незаконного сына энны Регины. — Сир, клянусь вам, я ничего не знал. Униат оттер испарину со лба, медные кудри Оддиго прилипли к вискам. Под гневным взглядом короля ему явно было неуютно. — Да и откуда я мог знать? Я не принадлежу к ордену Гончих и не умею чуять колдовство и ересь, да и, сир, помилуйте, кто верит в колдовство в наши дни? Мы, слава Спасителю, не в темные века живем! Тут униат был прав. Никто не верит в колдовство. Если бы Стефан не видел все своими глазами, и сам бы не поверил. Но все это было! Было! — Вы утверждаете, что энна Регина ничего вам не сказала? И я должен этому верить? Стефан зло кривил губы, готовый сегодня видеть врагов и предателей во всех и каждом. — Может быть, она и сама не знала ничего, Ваше величество? Она прибыла ко двору уже после того, как тут появилась энна Делия, а до этого, насколько мне известно, находилась в Силезии или своем поместье. Сир, Оддиго все же Первая кровь. Какая им выгода от такого опасного заговора? Претендовать на трон они не могут, да и не для кого стараться, вы сами знаете, прямых наследников мужского пола не осталось. Я бы еще понял, простите мою дерзость, если бы моя мать сама попыталась вас обольстить. На такое да, она способна. Но помогать энне Делии ей было определенно незачем. Угодить молодому мужу? Но энн Ориус был влюблен в мою мать много лет, и сам готов сделать все, что она пожелает. Стефан не выдержал, улыбнулся ехидно, представив, как энна Регина соблазняет его вместо Ориуса Орберта. Вот уж действительно, убереги нас Спаситель от зрелых решительных дам. Униат, почувствовав, что гроза проносится мимо, продолжил уже смелее. — Но даже если моя мать была в этом замешана, то я — нет, сир. Допускаю, что моя вера в Спасителя не так горяча, как приличествует лицу духовному. Но я верю в свои силы. Я смогу стать хорошим униатом для Лагоссы и хорошим слугою для Вашего величества. Стефан, поразмыслив, склонился к тому, чтобы поверить пока экселенцу Эвенару. — Если все так, как вы говорите, униат, то помогите мне придумать достойное объяснение всему, что случилось. На карту поставлен престиж короля! — Мы постараемся не только придумать объяснение, сир, но и извлечь из этого пользу, — поклонился рыжеволосый униат. Его величество кивнул, вполне удовлетворенный ответом. Интересно, сколько будет идти письмо до Каменного Дома? Получит его Ниана до родов, или же оно придет позже? Как она, должно быть, обрадуется. После предательства Делии Орберт, Ниана Арниери казалась Его величеству желанной, тихой гаванью. Дочь Кровавого герцога спокойна и полна достоинства, когда-то обожала его до беспамятства, и Стефан надеялся, что это чувство в ней еще не угасло. А самое главное, ее любят в Каверии. Вернуть ее — значит вернуть благоволение столицы. У них родится сын, и все будет хорошо. Может быть, он никогда не сможет полюбить жену, но, Стефан себе в этом торжественно поклялся, отныне всегда будет относиться к ней с уважением. Вернувшись мыслями от дней будущих к дням сегодняшним, не таким радужным, Стефан рассеянно отошел к окну. От мельтешения белого одеяния униата перед глазами начиналось головокружение. Экселенц Эвенар расхаживал по кабинету, рассуждая вслух перед невидимыми, но внимательными слушателями, строил изящные силлогизмы, иногда тут же опровергая себя, иногда соглашаясь. Время от времени медноволосый экселенц подходил к столу, чтобы записать свои мысли на бумагу. Он торопился, и на тонких красивых пальцах появились пятна чернил. Стефан посмотрел на них, отметив, что пальцы экселенца Эвенара, помимо чернильных пятен, украшены так же перстнями. А вот униат Линдих был выше подобных проявлений роскоши. Униат Линдих. Король украдкой вздохнул, поняв, что тоскует по прежнему духовному отцу Каверии. По его властности, чуть скрытой неизбежным почтением, выражаемым молодому Андтарду, севшему на трон в столь юные годы, по его уверенности, что в столь юные годы молодой Андтард ничего не смыслит в делах управления государством. Конечно, он не хотел смерти старика, а только его отстранения. А теперь он мертв. Ориус сказал, что на униата напали при входе в зал заседаний, где собрался конклав, готовый сделать все как полагается и без лишнего шума. Стража была далеко, и не успела прийти на помощь. Один точный удар в сердце, и старик скончался. Но этого бы не случилось, если бы королю не понадобилась свобода от Нианы Арниери. Свобода, которая сейчас оказалась не нужной и тягостной. Стефан смотрел в окно и упивался горечью раскаяния. Столько ошибок! Но они не его вина, не только его. — Вот, сир. Это, конечно, только набросок, но к вечеру его можно довести до ума, отдать в королевскую типографию и утром развесить по городу. — Что это? Король взял в руки торопливо исписанный лист. Экселенц смотрел на творение своих рук с нескрываемой гордостью. — Это, Ваше величество, энциклика короля Стефана. Энциклика короля Стефана. Андтарду понравилось, как это звучит. Величественно. Основательно. Раньше энциклики издавали только униаты, когда возникала нужда донести до своих духовных чад нечто важное. У Лагоссы была энциклика о Вере униата Линдиха, и энциклика о Нравах униата Аурелио. А это (Стефан взглянул на заголовок) о Власти. Власть короля есть единственная власть, угодная Спасителю. Как Спаситель наш пастырь небесный, так король наш пастырь земной. Как Спаситель непогрешим и всеблаг, так и король непогрешим и всеблаг. И так двенадцать пунктов, начертанных быстрым пером дальнего родича короля. Четко, ясно, и языком, не допускающим вольных трактовок, объясняющих, что действия короля обсуждению и осуждению не подлежат, а обсуждение и осуждение приравнивается отныне к ереси. — Это впечатляет, — признал король. На душе стало как-то спокойнее от такого зримого подтверждения его власти и могущества. — Благодарю вас, сир. И прошу у вас позволения издать от своего имени энциклику о Чистоте. Нам придется признать, что еретики еще не самые страшные наши враги. Что существует колдовство, а значит те, кто его творят. Их надо найти и покарать. И мне нужны Гончие, сир. — Разве они не подчиняются Церкви? — Нет, сир, они подчинялись лично униату Линдиху. В своей энциклике я призову немедля сообщать о любом подозрительном случае, которое можно списать на колдовство. Стефан поморщился, представив себе это. У соседа в лавке прибыль больше, жена красивее, собака брехливее — колдун, на костер его. Соседка, блудня, одного мужа похоронила и второй раз замуж собирается? Ведьма, на костер к соседу, вместе гореть ярче. — Экселенц, вы утонете в доносах. — Это ничего, сир. Нам надо быть очень бдительными! Спорить с этим было трудно, да и в целом Его величество был доволен. Шумиха вокруг колдунов, ведьм и прочих богопротивных созданий сыграет ему на руку. Король, в свете всего этого, получается, жертва колдовства. А не собственных глупых ошибок. В кабинет, после церемонного стука, четко, по-военному, вошел капитал Личной гвардии. — Прошу прощения, сир. Важные новости. — Говорите, энн. — Энн Ренард Арниери в Каверии, сир. Стефан сглотнул. В горле сразу пересохло. Ориус с притворной озабоченностью докладывал своему королю и другу, что энн Ренард был схвачен бондами вольного города Генты и приговорен к публичному четвертованию. Стефан с таким же притворным негодованием возмущался и велел слать в Генту гонца с выражением крайнего неудовольствия. Но они оба понимали, что это такая игра. Гонец не успеет, энна Ренарда казнят, в Лагоссе объявят трехдневный траур, а король избавится, наконец, от опасного родича. А теперь опасный родич, находящийся, не иначе, под особым покровительством Спасителя, в Каверии. На месте Арниери, Стефан сделал бы все, чтобы отомстить, и не сомневался, что энн Ренард движим именно этим желанием, иначе, зачем ему Каверия? Ехал бы прямиком в свой Ар-о-Мезон, к сестрице. — Это точно? Вы уверены, энн? Откуда у вас такие сведения? Спаситель, да почему же его голос такой жалкий? Он — король, ему нечего боятся. — Эти сведения просила передать Вашему величеству ваша верная и любящая подданная, энна Карлина Россе. Стефан заложил руки за спину, качнулся на носках туфель, размышляя. Значит, Черная роза Каверии оказала ему еще одну услугу. Надо не забыть ее за это отблагодарить. Думать о вдове было приятно, о Ренарде не очень. Но с другой стороны, может быть, и его неожиданное воскрешение из мертвых можно обратить себе на благо? Если заверить его, что Ниана вернется и ей будут возвращен титул королевы и все регалии? А потом назначить его Главнокомандующим. Война с Нордлингом заняла бы все силы герцога, на обиды времени просто бы не осталось. Войска уже выдвинулись из зимних казарм, к пограничным пелотонам улетел приказ — готовиться, но главнокомандующего король еще не назначил, предполагалось, что после свадьбы с Делией он возложит это на герцога Оддиго-Орберта. Вот пусть энн Ренард и займется войной, он это любит. — Мне нужен герцог Арниери. Живым, — подчеркнул он на всякий случай. — Найдите его, и препроводите в замок. Но со всем уважением, полагающимся его титулу. — Да, сир. Капитан ушел, страх, нахлынувший на Стефана при имени Ренарда Арниери, немного отступил. Он улыбнулся униату, давая понять, что все складывается как нельзя лучше. — Похоже, сам Спаситель помогает нам, экселенц. У нас будет власть, которой не было ни у кого из королей Лагоссы, жена, которую боготворят в Каверии, и Главнокомандующий для победоносной войны. Рыжеволосый экселенц тонко улыбнулся, поклонившись королю. — Спаситель всегда помогает тем, кто сам себе помогает, сир. — Воистину так!                                     *** Особняк Орбертов горел. Подожгли его, конечно, не сразу, сначала грабили весь день, а затем весь вечер громили в доме все, что только можно. Били стекла, выламывали доски паркета, выкидывали из окон мебель. Толпа бесновалась, покуда хватало вина из погребов дома, покуда хватало еды из кладовых. Когда ломать стало нечего — начали сдергивать со стен портреты и бросать их в огонь. Ренард Арниери и пальцем не пошевелил, когда оскверняли портрет Регины Оддиго, наглядно демонстрируя, что бы сделали с самой дамой, не улизни она из Каверии так быстро, но, зарычав, вломился в толпу, когда из рук в руки начали передавать портрет Доминика Орберта. Весельчак, вздумавший топтать его ногами, оказался лицом к лицу с герцогом Арниери, его шпагой, а со спины его ненавязчиво придержал за плечи эор Бьерн. — Отдай. Неизвестно, что больше подействовало на голодного бродягу, опьяненного вином и вседозволенностью, голос энна Ренарда, недобрый блеск синих глаз, или клинок у горла, но только пальцы он разжал. Ренард взял портрет, вырезал холст из рамы, бросив позолоченное дерево под ноги оборванцу. Холст бережно свернул и сунул за пазуху. — Идемте, — кивнул он друзьям. — Иначе я за себя не ручаюсь. В Каверии они спрятались в доме одного золотых дел мастера. Звали его Тересий, и служил он когда-то униату Линдиху Авелве, имея при этом небольшой дом в Верхнем городе, и вполне прибыльное дело, ювелирную лавочку. Этого хватало, чтобы о его службе никто не догадывался. Раньше прибыльное, разумеется. Раньше в Каверии и жены рыбаков, собирающие по берегу ракушки, носили золотые серьги. Сейчас же на них можно было купить разве что кусок черного хлеба, в котором мука щедро разбавлена лебедой, измельченной корой и еще бог знает чем. Но, как бы там ни было, экселенц Людвиг ручался за этого человека, и правда, энна Ренарда, его нордлингских друзей и энна Августина приютили без лишних разговоров. Сам цензор третьей степени о чем то до рассвета шептался с достопочтенным Тересием, герцог же был счастлив уже тому, что можно уснуть в тепле и на чистых льняных простынях. Роскошь, от которой он уже отвык. Совесть его была так же чиста, и готовилась уснуть так же крепко. Он узнал, что сестра жива и написал ей письмо, если он останется жив, то, возможно, сам появится в Каменном Доме, чтобы повидать ее и собрать армию против короля Стефана. Но даже если он погибнет, Нордлинг не останется без защиты. Весть уже неслась в Силезию. Скоро она распахнет свои ворота, и бывшие каторжники, под предводительством Мартина Вея и Хвата Михаэля направятся к границам королевства. Эти люди сцепятся с королевскими легионерами не на жизнь, а на смерть, потому что тем, кто видел ад, смерть не страшна. Нордлинг будет защищен. Кстати сказать, эор Бьерн и эора Бринна отказались покинуть своего брата по крови и хлебу, как и энн Агустин Порто. Этот образец всех рыцарских добродетелей сейчас ворочался на другой стороне кровати. Юноша собирался церемонно лечь на полу, у изножья герцогской постели, как рыцарь старых времен, но был безжалостно высмеян Ренардом Арниери. — Мы прошли вместе каторгу и Вольные земли, энн Августин. Кровать достаточно широка, но если вы опасаетесь за свою невинность, я могу положить между нами шпагу, уж простите, меча под рукой нет, — съязвил он, и с удовольствием наблюдал, как залившись краской и стараясь держаться в тени, энн Августин Порто аккуратно лег с краю. Ренард приподнялся и задул свечу. В тесной комнатушке воцарилась тишина и темнота. — А что, энн Августин, разве ваша подруга, или друг, вас не ждут? А родители? Те гвардейцы, что смогли вернуться из Вольных земель предпочли, распрощавшись с герцогом, исчезнуть, не дойдя до Каверии. Жить хотелось всем. Жить, а не украшать собой виселицу, или умирать от голода. — Они умерли. Нет, энн Ренард, не думаю, что меня кто-то ждет. Герцог Арниери почитал себя человеком язвительным и черствым, но все же и его пробрал грустный голос энна Августина. Так мог говорить тот, у кого действительно нет ничего и никого, и никто не ждет, и не думает о тебе. Вздохнув тяжело, энн Ренард сказал то, что давно должен был сказать. — Если мы выберемся из этой передряги живым, пойдете со мной, энн Августин? Как друг? Он мог бы добавить, что готов предложить Августину Порто куда больше, чем король, но промолчал, потому что таких людей как энн Августин не покупают золотом или почестями. Они, страшно сказать, неподкупны. Счастье еще, что таких людей мало, один-два на все королевство, иначе, куда бы скатился мир? — Если выберемся, то да, энн Ренард, — помолчав, ответил Августин Порто. Герцог Арниери протянул руку Августину Порто, и тот ее церемонно пожал. Портрет Доминика грел сердце, но энн Ренард взглянул на друзей холодно, давая понять, что не обязан никому объяснять такой поступок. Да никто и не спрашивал, уважая за герцогом право на безумства. — Мы будем просто гулять по Каверии, и ждать, когда нас узнают, или же что-то предпримем? Экселенц Людвиг? Вы приведете нас к еретикам? Если нет, то хотя бы приведите в кабак, глупо терять такой замечательный, тихий вечер. Слева громыхнуло. Кто-то запалил шутиху. Если погромы пойдут по Верхнему городу, а такое вполне может случиться, если толпа не удовольствуется домом Орбертов, не напали бы и на дом энны Карлины Россе. Герцог не мог отделаться от странного чувства, что в ответе за эту женщину, хотя, казалось бы, перед кем в ответе? Перед собственной совестью? Так такого зверя Ренард Арниери сроду не держал. Энна Карлина, как он подозревал, тоже. И все же это было так. Нет, он ее не любил, они просто проводили ночи вместе, но иногда и этого достаточно, чтобы мужчина оказался привязан к женщине. Но времена, благородные энны, нынче не те, чтобы привязываться к кому-то. Да и знакомо ли такое слово Карлине Россе? Та как блудливая кошка, шла из рук в руки, и только улыбалась, если кто пытался ее пристыдить. Людвиг, замечая раздражение герцога, ответил спокойно: — Имейте терпение, энн Ренард. Терпение. Терпения у герцога была все меньше. Экселенц водил их по городу кругами. Он словно вынюхивал что-то, пробовал воздух на вкус, трогал его пальцами, и энн Ренард в который раз уже подумал, что у Гончих не зря такое именование. — На какую дичь вас, Гончих, натаскивают? Ну, кроме Зверя? Они стояли у стены портового склада, люди экселенца слились с сумерками, став неотличимыми от теней, залегших в подворотнях и канавах. Ренард, не жалующийся на глаза, замечал их только тогда, когда кто-то из них поднимал руку, объясняясь с другими при помощи жестов. — На колдунов и колдуний, на перевертышей и кровохлебок, на одержимых и двоедушных, — равнодушно ответил экселенц, не поворачивая головы и настороженно всматриваясь в сумерки, пахнущие сыростью и гниющими водорослями. — Про кровохлебок я спрашивать не буду, надеюсь, умру раньше, чем познакомлюсь с этими созданиями. А что, одержимые и двоедушные это не одно и то же? — Нет, энн герцог, хотя, когда люди встречают одержимого или двоедушного, они не разбираются, а сжигают его во славу Спасителя. — Не могу их за это осуждать. Так в чем же разница? Благодаря вам, экселенц, мои познания о вещах потусторонних весьма расширились, продолжите же мое образование. — Если кратко, энн Ренард, то двоедушный это тот, у которого две души. Та, что дана ему от рождения, и та, которой он позволил занять место в его теле. Это может быть душа умершего человека, близкого, или незнакомого, которую призвали в этот мир специальным обрядом. Может быть, душа святого, а может быть душа грешника. А одержимый — это тот, кто позволил поселиться в своем теле демонической сущности, которая есть зло по определению. Гончие равно преследуют и тех, и других. Тише, благородные энны, сюда идут. Герцог прислушался. Действительно, приглушенные голоса и шаги становились все отчетливее, так, что уже можно было разобрать, о чем ведется разговор. — Не понимаю, отчего мы медлим, энна Франциска. Мимо прошли четверо, закутанные в длинные плащи с капюшонами, под которыми невозможно отгадать, молод ты или стар, мужчина или женщина, богат или беден, они равняли всех, как грязь, одинаково пятнающая и рогожу, и бархат. — Мы медлим, потому что я так сказала, а еще потому, что еще не время. Пророчество не исполнено до конца. — Но если мы опоздаем… — Вы внезапно стали мудрее архиеретика, мой благородный энн? В пророчестве ясно говорится про трех королев. Стефан Андтард уже сменил двух, дело за малым. — И сколько нам ждать? — Недолго. Поверьте мне, совсем недолго. За ними неслышно двинулась одна тень, вторая, третья. Энн Ренард восхищенно покачал головой. Натаскивали Гончих хорошо, крались они бесшумно и неприметно. — Слышали, энн Ренард? Герцог тряхнул головой. — Слышал. Даже не верится. — Увы, Ваша светлость. Беда нашего мира в том, что он не верит. Когда-то и я считал это полезным, но нет. Это была ошибка, дать людям возможность жить и думать, что все самое страшное - это либо сказки, либо бред сумасшедшего еретика Ефосиана. Подождем, а потом двинемся за моими людьми. — Они славные воины, — одобрил эор Бьерн. — Это не воины, друг мой, — объяснил герцог. — Это, скорее жрецы, которые ищут и уничтожают всякую нечисть. — Сражаются — значит, воины. Эор был непреклонен, и энн Ренард, немного поразмыслив, признал его правоту. Над Каверией взошла золотая Луна Королей, облила нежным, трепетным светом Старый замок, Верхний и Нижний город, разбросала блики, как золотые монеты, по темной, шелковой глади залива. Пришлось энну Ренарду и его друзьям идти осторожнее, выбирать закоулки поукромнее. Первого из Гончих они встретили у тропинки, ведущей на Соколиную скалу. В этом месте городская стена упиралась в огромные каменные валуны, и за долгие годы уже срослась с ними. Тропинка вела наверх, вилась, змеилась, проходя мимо двух обрывов, одного водопада, и заканчиваясь на головокружительной высоте, именуемой «Местом короля». Если верить придворным летописцам, именно оттуда король Стефан I Андтард любил полюбоваться на свою Каверию. Красивая легенда, но не слишком-то правдоподобная. Карабкаться до «Места короля» приходилось с риском переломать руки и ноги, особенно после захода солнца. Но, похоже, именно туда и шли те, за кем следили Гончие. Ренард потер руку. Перстень на пальце становилась все горячее, и уже не грел, почти обжигал. — Идут наверх, — коротко доложил экселенц. Второй ждал их на небольшой площадке, у обрыва, подтвердив, что четверо не останавливаясь пошли дальше. Энн Ренард взглянул вниз, в темноту. В темноте шумел прибой, и где-то там вилась тропинка, по которой они, сдирая пальцы, прижимаясь к мокрым камням, поскальзываясь на каждом шагу, пробирались в Каверию. — По-моему, здесь я и встретил Ориуса Орберта, — неожиданно подал голос Августин Порто. Герцог оторвался от созерцания темноты. — Кажется, энн Августин, вы упоминали, что одежда сего господина была в крови? — Именно так. — И на следующее утро он объявил, что брат его мертв. Это был не вопрос, утверждение. — Да, это было во время поминальной службы по магистру Россе. Ориус Орберт. Арниери метнул к звездам, проглядывающим сквозь облака, взгляд, полный горечи. Доминик любил брата и защищал. Всегда. Могло ли случиться так, что змееныш окреп и укусил руку, которая его кормила? Верить в это не хотелось, но если отбросить чувства, и обратиться к холодному разуму? Кем был Ориус до смерти Доминика? Младшим Орбертом, братом коннетабля Лагоссы, молодого героя, чье имя уже прогремело, и от которого ждали великих дел в будущем. Ах, ну да, другом Стефана Антарда. Кто он стал? Герцогом Оддиго-Орбертом, коннетаблем и ближайшим советником короля, сестра его стала королевой, правда, всего на одну ночь. Но ради этой одной ночи король избавился от униата, Нианы, и постарался избавиться от своего родича Арниери. В городе кричали об изгнании Орбертов, но причину никто не знал, так, может быть, это лишь временная немилость? Мог ли Ориус ради всего этого погубить брата? Ренарду казалось, что он знает ответ. И этот ответ ему не нравился. — Энн Ренард, надо идти, — позвал его цензор Людвиг. — Да, экселенц, надо. Чувствуя, как в груди смерзается ледяной ком от страшных подозрений, герцог двинулся следом. Ничего, мир не настолько велик, чтобы он не смог найти Ориуса Орберта, и не такой силы, которая помешает ему потребовать ответа от брата Доминика. Потому что дружба не заканчивается со смертью. Любовь, говорят, тоже, но герцог не говорил о том, чего не знал… Ренард украдкой погладил холст, спрятанный под камзол. Поднялись еще выше, помогая друг другу на скользких камнях. Прошли под небольшим водопадом, собрав на себя по горсти ледяных брызг. Днем здесь красиво, припомнил герцог. Солнце дробится в струях, море сияет холодным аквамарином. Весной по краям тропинки расцветают дикие ирисы, мелкие, но душистые, а по камням вверх, цепляясь, ползет волчья ягода, красная и ядовитая. Сейчас здесь было темно, холодно, и подъем казался бесконечным. Это было похоже на копи в Силезии, только там приходилось спускаться вниз, а тут карабкаться наверх. На самом верху их встретил последний из Гончих, молча указав на черный зев пещеры. Последний раз герцог бывал тут года два или три назад, но никакой пещеры не припоминал. С другой стороны, это же скалы, а камень отнюдь не так непоколебим, как утверждают поэты. Случаются и обвалы, и оползни. Один такой могла открыть ход в пещеру, почему бы и нет. Экселенц, видимо, догадавшись, о чем думает герцог Арниери, усмехнулся. — Опять не верите очевидному, энн Ренард? — Пока не вижу ничего очевидного, экселенц Людвиг, — криво улыбнулся энн Ренард. — Скоро увидите. Энн Августин, вам, наверное, лучше остаться здесь. Но не смею настаивать, как пожелаете. Энн Августин, подумав, кивнул. — Вы правы. Останусь здесь. Экселенц Людвиг, энн Ренард... Берегите себя. Постарайтесь сделать все быстро. — Я останусь с тобой. Эора Бринна положила руку на плечо юноши, тот благодарно кивнул. Глаза Августина Порто лихорадочно блестели, он не отводил взгляда от герцога Арниери. Так смотрят, когда прощаются навсегда. Изрядно удивленный всем происходящим, энн Ренард сделал несколько шагов по узкому лазу, ведущему к сердцу горы. Впереди шел экселенц, за ним эор Бьерн, за Ренардом трое Гончих. — Экселенц, я не понимаю. О чем это сейчас вы говорили с нашим другом Августином? С чего он решил уклониться от дальнейшей прогулки, хотя обычно первым кидался во все приключения? И что это за пожелание, сделать все быстро? Молчание и шуршание камней под ногами, было ему ответом. Энн Ренард чувствовал плечами и макушкой, что лаз расширяется, теперь уже можно идти по нему не сгибаясь в три погибели. И, только когда впереди забрезжил свет, странный такой, синеватый, напомнивший герцогу мох, росший в копях, который, по утверждению Хвата Михаэля, питался душами погибших в штольнях каторжников, экселенц Людвиг соблаговолил ответить. — Одной части души всегда больно, когда убивают ее другую часть, энн Ренард. Не стоит усугублять ее страдания еще и видом этого убийства. Энн Ренард встал, уперся руками в стены каменного колодца, но ему на плечо настойчиво легла ладонь одного из людей экселенца, мягко подталкивая вперед. — Объяснитесь! — Это трудно. Я сам до конца не понимаю. Очевидно, когда энна Доминика стали обращать в Жнеца, душа его раскололась. Почему? Подозреваю, что из-за энна Ренарда Арниери, о нем были все мысли коннетабля Лагоссы. И вот одна часть души стала превращаться в Зверя, а вторая приняла облик Августина Порто и последовала за вами. Вы и сами, наверняка, замечали, как похож этот юноша на Доминика Орберта. Ренард хватал ртом воздух, но все равно было трудно дышать. Замечал. Все хотел спросить, не родич ли он Орбертам, да как-то времени не находилось. — И давно вы это поняли? — Почти с первого дня. Я чуял в нем что-то. А потом он сам признался, когда мы плыли в Вольные земли. Просил ему помочь. — Почему он не сказал мне? — А вы бы поверили? Да и, видимо, на то у Доминика— Августина были свои причины. Может быть, не хотел, а может быть и не мог. Для него самым важным было быть рядом с вами и защищать вас. Что он и делал. — Я должен вернуться! Ренард повернул обратно, но уперся в экселенца. Взгляд того был понимающим, но непреклонным. В такой тесноте шпагу не вытащить, но герцог готов был сейчас убить голыми руками ради возможности выйти наружу и увидеть Августина Порто. Доминика Орберта. Соперника. Друга. Единственного друга. — Пусти, — приказал он экселенцу. Тот покачал головой. — Пусти, я должен быть с ним. — Нет, энн Ренард. Вы должны помочь нам убить Зверя. Голос экселенца Людвига звучал в ушах набатом. Какой Зверь? Пусть мир катится в пропасть. Там, облитый лунным светом, стоит душа Доминика Орберта, пусть ее часть, но, несомненно, лучшая ее часть. — Нет! — Да, герцог. Вы должны помочь нам убить Зверя и освободить вашего друга. Если он вам дорог — сделайте это ради него. Вы и представить себе не можете, как мучительно для него подобное существование. - Ты же умер - Еще нет, к сожалению - Твое тело так и не нашли. - Я знаю. Но, может быть, ты найдешь. Я бы хотел надеяться. Я мучаюсь, Рен. Ты не представляешь, как мне больно. Но у всего есть своя цена. Я готов платить свою. Постояв, энн Ренард пошел вслед за экселенцем Людвигом. Убивать Зверя.