Розы для короля

      Часы на старой башне давно прозвонили полночь, потом отбили час после полуночи, скоро должны были отбить второй, а Стефану все не спалось. Он лежал, вслушивался в ночную тишину замка, и в то, как непогода набирает силу за его стенами. Ветра с моря коварны. Еще вечером небосвод был ясным и прозрачным, на темном шелке сверкала россыпь звезд, море, ласкаясь о берег, радовалось полному безветрию. А сейчас начинающийся шторм стучался в высокие окна мелкой россыпью дождевых капель. Король ворочался, обреченно понимая, что в эту ночь ему не уснуть. Лекарь, которого Его величество позвал с тяжелым сердцем, очень уж не хотелось демонстрировать всему двору свое недомогание, важно объяснил, что такое бывает при сильных душевных потрясениях, и дал Стефану Андтарду каких-то капель, пахнущих мятой, уверив, что король будет спать, как младенец. Но король не спал, хотя лекарь был прав, душевных потрясений ему хватило с лихвой. Измена Делии и Ориуса, казнь магистра Мейнарда, известие о том, что Ренард Арниери в Каверии. Энна Ренарда пока не нашли, что неприятно удивило короля. Он отчего-то представлял себе, что это будет не трудно. Ну где может пропадать герцог Арниери? В кабаках или борделях, которые не закроются, даже если небо упадет на землю. Просто ему служат трусливые лентяи, вот и все объяснение.       Молодой Андтард сел на постели, потер лицо ладонями, бросил задумчивый взгляд на графин с вином, услужливо поблескивающий в полумраке опочивальни. Можно сесть поближе к огню, налить вина, и так скоротать ночь, чувствуя, как с каждым глотком голова становится все тяжелее, а мысли разбегаются, словно мыши. Беда только в том, что тоска, грызущая его душу, никуда не денется. Чем больше ее поливаешь вином, тем пышнее она расцветает, и цветы у нее черные, как юбки вдовы Россе. Энна Карлина, Черная роза Каверии. Может быть, предложить этой даме согреть его постель? Если верно все, что о энне Карлине говорят, разочарован он не будет. Ниана далеко, готовится к рождению наследника, о энне Делии и думать не хотелось, так почему бы не она? Умная красавица-вдова, которая будет знать свое место и не доставит ему хлопот. Придет, когда позовут, уйдет, когда попросят, и такой любовницей не стыдно похвалиться, позволив ей покрасоваться возле трона по праздникам. Мысль показалась Стефану настолько удачной, что он воспарял духом. За это можно было и выпить, но, налив вина, Его величество решил, что пить в одиночку он сегодня не будет. Внизу, в парадных покоях, висел портрет отца, вот с ним он и проведет эту ночь. Компания ничем не хуже других. Накинув просторную домашнюю мантию, захватив свечу и вино, Стефан вышел из опочивальни, не сильно беспокоясь, что подумают слуги, если увидят его среди ночи разгуливающим по дворцу. Он — король. Ему все можно, что и подтверждено новой энцикликой «О власти». Портрет висел на своем месте, в тяжелой, вычурной раме. Молодой Андтард поднял свечу повыше, чтобы полюбоваться на изображение своего августейшего родителя. Врут придворные льстецы, уверяя, что отец и сын почти одно лицо. От Эйнара I Андтарда веяло силой. Грубой. Бесшабашной. От насмешливого лица, от широких плеч, сильных рук, от регалий и драгоценностей, которые художник изобразил прямо-таки с религиозным трепетом. Да и то сказать, тонкость была совсем не в натуре третьего короля Лагоссы. Эйнар I был настоящим варваром. Смеялся пошлым шуткам, пил вино на спор в тавернах с рыбаками, заедая чесноком. Охотно ввязывался в драки, турниры, войны. Все что угодно, только бы показать лишний раз свою силу, свое превосходство. Проезжая мимо какой-нибудь деревни мог остановиться, чтобы задрать юбку молоденькой селянке, а потом громко расписывать своим дружкам ее прелести. От всего этого Стефана тошнило, но народ его боготворил. Рыбаки восхищенно рассказывали о его подвигах, демонстрируя синяки, наставленные августейшей рукой, как ордена. Селянки, смущенно краснея, стреляли глазками, и лишь притворно попискивали, когда король зажимал их за амбаром. А униат, пряча улыбку, отпускал все его прегрешения. Но Стефану нравилось думать, что отца боялись. И то сказать, исправления, внесенные им в Каверийское право, позволяли вздернуть любого, если стоимость украденного превышала или равнялась стоимости пеньковой веревки. Но особенно жестоко прошлый король карал дезертиров и тех из военных чинов, кто присваивал себе казенные деньги. При таких расправах он присутствовал лично. Если бы не тот несчастный случай на охоте, когда лошадь сбросила короля прямо на камни, то и сейчас бы правил Лагоссой Эйнар I, а Стефан ходил бы в кронпринцах, терпя выходки отца и плача ночами от бессильной ярости. Может быть, так оно и лучше было бы, для всех. Для всех, кроме самого Стефана. Власть оказалась таким тонким ядом, к которому один раз пристрастившись, не сможешь отказаться. — Доброй ночи, отец. Стефан зажег свечи в высоком шандале, огляделся в поисках чего-то, во что можно налить вино. На каминной полке в ряд стояли огромные кубки с гравировками. Награды неизменному победителю всех рыцарских турниров, дикое и опасное развлечение, которое Стефан предпочел оставить в прошлом. Над ними же, на стене, висела тяжелая боевая шпага отца. Стефан сомневался, что он долго удержит ее на весу, а вот кубками можно и воспользоваться. Выбрав один, поменьше, и протерев его краем мантии, молодой король налил туда остатки красного каверийского. Свечи в шандале ярко разгорелись, выхватив из темноты еще два лица на старинных портретах. Илиас Посмертный и Стефан I Основатель, славное прошлое Лагоссы. Но Стефан нынче пришел не к ним. — Знаешь, отец, я тут подумал, почему бы нам не поговорить по душам? Правда, теперь ты можешь только слушать, но может оно и к лучшему, раньше ты только говорил. Так что, будем считать, мы квиты. Тем более, я знаю, что бы ты сказал мне. Опять обвинил в том, что я не думаю как король, что я глупец, мальчишка, верю в то, чего нет, и не вижу то, что у меня под носом. Не спорю, здесь ты оказался прав. Но знаешь, в чем ты ошибся? Хочешь, скажу? Портрет не отвечал. Но в тишину ночи вкрался звук, резанувший уши короля своей неожиданностью. Это скрипели в ночи цепи подъемного моста, скрипели натужно, тяжело. Гудело дерево, окованное железом, отмечая глухим стуком, отдающимся эхом в ночной тишине, каждую остановку. Их будет пять, это Стефан помнил с детства. Он вырос в этом замке. Знал, где сильнее всего скрипят двери, где лежат ключи от старой оружейной комнаты, и в котором часу сменяется стража. Он кинулся к окну, но то уходило под потолок, его было не открыть. Заговор? Стефан от злости стукнул по свинцовому переплету кулаком, он жалобно загудел. Безусловно, заговор. Ренард Арниери, Ориус Орберт, прочие его враги, кто из них вернулся, чтобы отомстить? Ночью, воровски, бесчестно. Кто подкупил стражу, чтобы им опустили мост, открыли ворота, впустили внутрь? Стефан вынул из крюков отцовскую шпагу. Нет, просто так он не сдастся, и прятаться он тоже не будет. Пустой коридор, пустая лестница. Масляные светильники горят через раз, тускло и сонно. У дверей лежат два скорчившихся тела в красных с золотом мундирах, рядом брошены алебарды. Стефан испуганно склонился над одним. Неужели убиты? Но нет, щеки теплые, и дыхание ровное. Король зло потряс нерадивую стражу за плечо. — Встать! Немедленно встать! Я приказываю! Король в опасности! Бесполезно. Опоили, понял Стефан. Опоить стражу и слуг, опустить мост, открыть ворота врагу — все это чей-то дьявольский замысел. — Я найду тебя, предатель, — крикнул он в темноту коридоров, ускоряя шаг. Если поторопиться, то можно выйти на гвардейский балкон, который выходит на замковый двор. С балкона виден мост и ворота. Кем бы ни был безымянный враг, пусть знает, что король Лагоссы не прячется! На двух башнях дрожали на ветру белые королевские штандарты с красными львами, но и верхние площадки их, отданные арбалетчикам, сейчас были пусты. Штормовой ветер ударил в лицо Стефану Андтарду, холодная сырость заползла под мантию, но дрожал он не от холода, а от ясного осознания того, что вот сейчас, возможно, закончится его царствование, вместе с жизнью. И как же бесславно закончится! Рука сжимала эфес тяжелой отцовской шпаги, но в эту минуту Стефан не чувствовал ее тяжести. Он видел, у ворот спала стража, прямо на холодных камнях, вповалку. Наверное, на стенах так же спят гвардейцы. Когда они очнутся, их король будет уже мертв, найдется ли хоть кто-то, кто будет по нему искренне и непритворно горевать? Двор был пуст и безлюден. Никого. Не души. И только глухой стук, известивший короля о том, что мост опущен, и вслед за этим скрип открываемых ворот. Пальцы Стефана ослабели, и шпага со звоном упала на камень балкона. Если нет никого, то кто крутит барабаны с цепями, держащими неподъемный мост? Обычно для этого нужны были четверо сильных стражников. Кто открывает тяжелые ворота, выдерживающие удар тарана? Может быть, это сон? Страшный, на редкость правдоподобный сон, говорят, такие бывают. Ветер бил в лицо, ворота медленно, с какой-то неторопливой торжественностью открывались, пока не распахнулись совсем. На мосту, как чудовищное посольство, стояло призрачное шествие. Во главе стоял всадник в туманном плаще и с огромной косой на плече. Конь под ним был совершенно невообразим, не могло человеческое сознание придумать такое. Его словно его составили из кусков чужой плоти, живой плоти. Ужасна была свита — череда призраков, корчащихся, гримасничающих. Стефан бы с радостью закрыл глаза, потому что куда ни кинь взгляд, везде воплощение худших ночных кошмаров, безумного бреда, но не мог. Призрачный всадник поднял голову, откинул капюшон, король содрогнулся от отвращения. В одно неуловимое движение тот взмыл в воздух вместе с конем, и повис напротив Стефана, за перилами балкона, задумчиво склонив голову на бок, словно бы внимательно разглядывая молодого правителя Лагоссы. Глаза у чудовища были блестящие, но непроницаемые, как будто в глазницы вставили по обработанной драгоценности, по черному изумруду вроде того, что носил на пальце энн Ренард. — Кто ты такой, — прохрипел Стефан. — Зачем ты пришел? Легко быть королем в окружении придворных, гвардии, экселенцев, и под восторженные крики толпы. Трудно вот так, один на один с потусторонней жутью. Трудно. Но надо. Это единственное, в чем Стефан сейчас был уверен. Не важно, явь это или сон. Надо. Король Лагоссы вовсе не ожидал, что чудовище ответит, но оно ответило, взмахнув косой. — Я Жнец. Ты не узнаешь меня, Стефан Андтард? — Нет! — А так? Голова чудовища описала на его плечах полукруг с отвратительным хрустом, и там, где у людей затылок, Стефан увидел другое лицо. Такое знакомое, что пораженный Стефан упал на колени. — Доминик Орбет! Доминик! Но ты же мертв, тебя убил Ренард Арниери! Веки затрепетали и поднялись. На короля взглянули знакомые темные глаза, и в них Стефан читал бесконечное страдание. — Нет. Меня убил Ориус Орберт. Меня убил мой брат. Стефан содрогнулся. Глаза были теми самыми, тем самым был голос. Какое ледянящее кровь наваждение, какое бессердечное колдовство, и какое страшное обвинение. — Клянусь, я не знал этого! Ты пришел убить меня? Отомстить мне? Снова хруст, и снова на Стефана смотрит лицо Жнеца, сочащееся свежей кровью. — Нет. Я не могу убить тебя, король Лагоссы, иначе пророчество не исполнится. Ни сожаления, ни радости в этом ужасном голосе не было, чудовище просто сообщало ему очевидное. — Тебя не могу. Но все, кто есть в этом замке, в этом городе — мои. Это будет славная жатва. Много душ. Много тел. Вокруг спящих во дворе, уже крутилась, как мухи, призрачная свита Жнеца. — Нет. Я не позволю! Стефан поднял шпагу, сжал ее в руке, поднялся сам на нетвердых ногах, встав перед чудовищем. — Я не позволю, слышишь? Убирайся прочь, я, король Лагоссы, приказываю тебе. — Ты не сможешь меня остановить. И снова этот голос, лишенный всякого выражения, скрипучий, отвратительный. В отчаянии Стефан сделал единственное, что мог. Воткнул шпагу в плоть Зверя-Жнеца. Конечно, он не загорелся, не рассыпался в прах, не разлетелся по ветру клочками тумана, да король и не ожидал такой удачи. Чудовище покачало головой. — Ты не сможешь меня остановить. Стефан всхлипнул, закусив губу. Да, это очевидно, не сможет. Но он готов был сражаться даже с очевидным, даже не веря в победу. Это его долг. На плечо короля легла тяжелая ладонь. — Я смогу. Из стены, из самих камней замка навстречу Жнецу выступил король Эйнар. Именно такой, каким Стефан его запомнил. Светлая щетина на лице была такая же, как в то последнее для него утро, и корона, в которой его похоронили, и алая бархатная мантия, подбитая мехом северной лисы. Он улыбался сыну, обнимая того за плечи, и ничего призрачного этой ночью в Эйнаре I не было, кроме его появления, если бы не оно, Стефан бы, пожалуй, уверовал в чудо воскрешения из мертвых. — Я смогу. Рядом встал дед Стефана, Илиас Посмертный. Мрачный, язвительный, седовласый старец, проживший очень долгую жизнь, ставший королем с того мгновения, как вышел из материнского лона. — Я смогу. Стефан задохнулся от благоговения, когда перед ним встал прадед, Стефан I Андтард. Три короля Лагоссы заслонили собой правнука, внука, и сына, наступая на Жнеца, обнажив клинки. У отца эта была шпага, у деда полуторный меч длинной в два локтя, у деда тяжелое двуручное оружие, грозное, старинное, Стефан помнил, что в детстве боялся подходить к нему, таким живым казался этот меч. По лезвиям клинков змеились молнии, им в ответ молниями разродились тучи, набежавшие с моря. В их холодном блеске молодой Андтард видел, как три короля шли по воздуху, как по земле, тесня чудовище. Чудовище, низко рыча, пыталось кинуться то на одного, то на другого короля Лагоссы, но отступало, словно его припекало невыносимым жаром. Свита его визжала, крутилась, кувыркалась в воздухе, но тоже отступала, пятясь, а кто не успел, того настигало оружие Андтардов, и призраки, вскрикнув в последний раз, расплывались горсткой грязного тумана. Шаг, еще шаг. К воротам. За ворота. Со страшным стуком захлопнулись створки, проскрипел огромный засов в железных петлях. Закрутились, без всякой помощи, барабаны, скрытые в толще стены, поднимая мост, отрезая доступ к замку со стороны города. Трое призраков, улыбаясь, отсалютовали клинками Стефану Андтарду, и он отсалютовал им в ответ шпагой. А потом потерял сознание.                                     *** — Госпожа, госпожа! Проснитесь! Из сладких снов Карлину Россе безжалостно выдернул голос служанки и ее рука, бесцеремонно трясущая за плечо. Сама служанка тоже тряслась, как осиновый лист. Карлина приподнялась на подушках, прислушалась. Где-то за дверью слышались завывания слуг, безумные, на одной ноте, перемежающиеся призывами к Спасителю, обрывками молитв. — Что такое? Пожар?! — Страшнее, госпожа моя, последние дни настали! Не зря Святой огонь не загорелся. Предупреждали нас экселенцы, а мы, грешные, не слушали. Девушка зашлась в рыданиях, глотая воздух, хрипя. Карлина, истерик у прислуги не любившая, поджав губы, отвесила девице пару оплеух. От души. Средство жестокое, но действенное. Служанка перестала рыдать, но схватила вдову за руку и подтащила к окну. — Смотрите, — хрипло прошептала она. Карлина осторожно приникла к стеклу. На улице творилось невообразимое. И, похоже, права была служанка, утверждая, что настали последние времена, потому что ад уже разверзся. Между небом и землей носились призрачные тени, тонко и отвратительно вереща на одной ноте. В доме, стоящем напротив особняка Россе, неосторожно открыли окно, посмотреть, что за беда такая приключилась. Серебристо-серая стая теней тут же устремилась туда. Тонко вскрикнул женский голос, заплакал ребенок, затем все смолкло. Служанка сползла на пол, цепляясь за ноги госпожи, обнимая их, и тихо подвывая от ужаса, а энна Карлина, как зачарованная не могла оторваться от страшной картины последней ночи мира. Земля содрогнулась. Карлина это ясно почувствовала, потому что стены особняка не остались безучастными к этой дрожи земли. По улице, вприпрыжку, бежали каменные звери. Те самые, что украшали собой Львиные ворота. Вот один из них поймал призрачную тварь, затряс головой, держа в зубах, словно кошка мышь, тварь верещала, царапая когтями по каменной львиной морде, и Карлина готова была поклясться, что камень под ними крошился. Но зверь оказался сильнее, и, наступив на когтистую тень лапой, разорвал ее напополам, как тряпку. Тень замерцала и исчезла. Следом за львами шли три каменные королевы, покинувшие свое место в фонтане. Те просто хватали призрачных тварей руками, сминали их, и те, корчась, исчезали. Каменная Стефания Арниери, прозванная Железной, повернула голову и незрячими глазами глянула на окно своей правнучки. Вдова отпрянула, и осенила себя знаком Спасителя. — Все святые с нами, да что же это такое? — Мы умрем, — стонала служанка. — Мы все умрем. — Надо предупредить энну Франциску, — встрепенулась Карлина Россе. — Не открывай окна, слышишь? Никому не открывать окна и двери! Сидеть тихо! — Они же призраки, госпожа, что им окна? Они войдут сюда и выпьют наши души! — Делай, как я говорю! Карлина толкнула дверь в спальни Франциски Арниери, и замерла на пороге. Комната была пуста. Постель аккуратно заправлена, на столе лежала книга, которую мать называла их главным сокровищем. Получается, энна Франциска ушла из дома, не предупредив дочь, а теперь она, возможно, там, на улице, одна, без возможности укрыться… Додумать эту мысль она не успела, раздался отчаянный крик: «Спаситель с нами» и, хлопнула входная дверь. Похоже, кто-то из слуг сошел с ума от ужаса, выбежал на верную смерть, и обрек на погибель всех, кто был в доме. Бежать. Прятаться. Карлина схватила со стола книгу и замерла. Дом наполнил шорох, шепот, завывания, дом наполнили призрачные тени с улицы. Сначала послышался слабый, испуганный вскрик служанки, а потом Карлина Россе сожалела лишь о том, что не может заткнуть уши, чтобы не слышать всего. Криков, верещания теней, звона разбитой посуды, грохота падающей мебели. Дом, казалось, рушился на части. Она стояла, а тени кружились вокруг нее, кружились, но ни одна не подлетала близко. Вдова выставила вперед книгу, защищаясь. Тени испуганно отпрянули. Карлина зло поджала губы. Значит, эти твари чего-то боятся? Это хорошо. Это замечательно! — Не нравится? А так? Карлина, размахивая книгой, шагнула вперед, и тени, разъяренно шипя, отползли назад. — А если так? Карлинна Россе открыла книгу, наугад, и тут же зажмурилась. По глазам словно хлестнули огненной плетью, вышибая слезу. Со страниц ударил столб синего света, крики теней усилились, истончились так, что отзывались в голове острой болью, почти неслышимые ухом. Но это был их конец. Призрачные тени затягивало, засасывало в книгу, она дрожала как живая в руках Карлины, и молодая женщина едва удерживала ее на весу, а удержать было нужно. И Карлина плакала от боли в немеющих пальцах, держала, и шептала те самые слова, а которые в монастыре ее били по губам. И вдруг все закончилось. По Каверии словно прошла невидимая волна, разбивающая окна, срывающая крыши, и призраков снесло этой волной, как сор смывает прибой, унося в какие-то неведомые дали, а Карлину швырнуло на пол. Грудью она чувствовала, как книга еще подрагивает, и словно бы урчит. Сыто. Удовлетворенно. Когда в глазах немного посветлело, Карлина поднялась, цепляясь за кровать. Подумала отстраненно, что в комнате придется долго убирать, прежде чем она снова обретет жилой вид, а потом удивилась своим мыслям. Разве об этом сейчас надо думать? — Есть кто-нибудь живой? Эй? Стараясь не наступить на осколки стекла, вдова осторожно подошла к дверному проему, к лестнице, перила которой были сломаны, посмотрела вниз. На полу корчилась служанка, хрипя, загребая руками по ковру, который уже окрасился пятнами крови. Призрачные тени, настоящая кровь, каменные львы на улице, ожившие статуи королев и эта книга, которая спасла ей жизнь. Всего этого оказалось слишком много. Карлина села ступеньку, и заплакала, по-детски всхлипывая и пряча лицо в коленях. Сколько она так проплакала — неизвестно, в себя вдова пришла от тяжелого шороха у двери. Подняла глаза, вскрикнула, подбежала поднять энну Франциску, тяжело оседающую на пороге дома. Лицо ее было белым, губы почти синими, платье в крови и руками она зажимала рану на животе. — Энна Франциска, матушка… — Я успела, — прошептала та. — Ты жива. Карлина бестолково пыталась уложить мать на колени, оторвала от подола кусок ткани, пытаясь придавить ее рану, остановить кровь. — Матушка! Холодные пальцы скользнули по ее щеке. — Моя девочка. Обещай… Карлина поцеловала материнские пальцы. — Что? Что? — Стань королевой Лагоссы. Обещай. У тебя есть книга. Она поможет. Карлина обняла умирающую мать. Сердце ее разрывалось. Как же любила ее эта женщина, если на смертном одре она думала только о дочери. Как мало они были вместе! — Обещай. — Обещаю. Франциска Арниери вздохнула последний раз и обмякла на руках Карлины. На губах ее играла торжествующая улыбка, словно она сумела победить в последней, самой важной битве. Над Каверией занимался рассвет. Карлина Россе вышла на порог дома, взглянув на город, который уже никогда не будет прежним. Но он может стать другим. Ее городом. Ее столицей ее королевства. Она обещала матери, и она это сделает. Карлина подняла ладони, которые были в крови Франциски Арниери и провела ими по своим щекам. — Идите с миром, матушка. Я исполню свое обещание. Я стану королевой Лагоссы. Клянусь.                                     *** Лаз привел герцога Арниери, Гончих и эора Бьерна на галерею, опоясывающий пещеру. Та уходила вниз, как перевернутая пирамида. Со дна исходило мерцающее сияние, мертвенное, жуткое, но его было достаточно, чтобы видеть, что творилось внизу. Четверо в темных плащах уже почти спустились по длинной лестнице, вырубленной прямо в камне. Энн Ренард покачал головой. Если экселенц Людвиг планировал бой, то ему бы следовало захватить с собой арбалеты. Потому что, стоит им начать спускаться, их заметят. Лестница опасная, узкая, идти по ней можно только друг за другом. А летать тут никто не умел. За спиной, умело скрываясь в тени, что-то мудрили Гончие экселенца, вбивая какие-то крюки в скалу молотками, обернутыми ветошью. Герцог же жадно вглядывался туда, где на каком-то грубом подобии алтаря лежало тело. На плечо предостерегающе легла рука цензора третьей степени, на случай, если Его светлость решит прыгнуть вниз. На какое-то мгновение у Ренарда и правда, возникло такое искушение, потому что там, внизу, на камне, лежал Доминик Орберт. И если бы у входа в пещеру, не стояла его живая часть, Августин Порто, энн Ренард так бы и поступил. — Еще немного терпения, энн Ренард. Смотрите, слушайте. Такое редко кому доводилось увидеть. Не хотите пойти в Гончие? У вас бы вышло, я бы лично вас обучил, если, конечно, мы останемся живы. — Давайте сначала останемся живы, экселенц. Хотя, если нам так повезет, единственным моим желанием будет забыть все случившееся, как страшный сон. — Ели вы обучите меня, эор Людвиг, я буду считать это честью, — с неожиданной робостью обратился к экселенцу суровый воин Нордлинга. К удивлению герцога, цензор подумал, и согласно кивнул. Четверо, тем временем, уже спустились вниз, подойдя к каменному алтарю. — А теперь, энн Ренард, от вас понадобится вся ваша выдержка и терпение. И вы уж простите, но если вы будете вести себя неосмотрительно, мне придется вас убить. В руках экселенца красноречиво блеснул серебряный нож. — Но если вы не цените свою жизнь, подумайте об Августине Порто, как в тягость ему подобное существование. Энн Ренард брезгливо поморщился, отводя лезвие. — Уберите нож, экселенц. Я за себя отвечаю. — Хорошо. Вы слышите, о чем они говорят? Герцог прислушался. Разобрать можно было только голоса, но не слова. — Спорят о чем-то? — Да. Об исполнении пророчества, и о том, выпускать Зверя, или нет. Иногда мне кажется, что Спаситель отвернулся от нас, но нет, не совсем, раз дает возможность что-то исправить, пусть и в последнее мгновение. Все готово? — Да, экселенц. — Тогда ждем. Тем временем четверо ефосианцев встали по углам каменного алтаря. Трое мужчин и одна женщина запели низкими голосами. Отзываясь на это пение, из-под алтаря поползли щупальца грязного серого тумана, обволакивая распростертое тело коконом. Действуя одновременно, слаженно, с терзающей душу неторопливостью, четверо вынули кинжалы и вонзили их в тело Доминика Орберта. Крик, заполнивший пещеру, заставил Ренарда сжаться за камнем, преодолевая желание кинутся вниз, немедленно. Но там уже творилось совсем страшное, вместо алтаря теперь зияла дыра, из которой медленно поднимался всадник в туманном плаще, уже знакомый герцогу по Силезии. Поднялся, взвился вверх, к потолку, исчезая из виду, а за ним целая свита кривляющихся дьяволов. — А вот теперь пора. Двое Гончих бросили вниз тонкие шелковые канаты, экселенц Людвиг подал герцогу рукавицы из толстой воловьей кожи. — Поторопимся, энн Ренард! Надо убить всех четверых, тогда Зверь ослабнет. А там уже будет, как Спаситель решит. Вам приходилось убивать женщин? Ренард мрачно посмотрел на ту женщину, что пронзала кинжалом тело Доминика. — Надо будет — убью. А Гончие уже скользили по шелковым канатам с обманчивой легкостью и быстротой, энн Ренард надел грубые рукавицы и присоединился к ним. Их присутствие заметили, и заметили сразу же, но, к удивлению герцога, никто не стал пытаться убежать или оказать сопротивление. Они двумя руками держали ритуальные кинжалы погруженными в нечто туманное, серое, но отвратительно живое, клубящееся. Из этой колдовской колыбели на свет могло появиться что угодно, но вряд ли что-то хорошее, но энн Ренард помнил, что на самом деле кинжалы воткнуты в тело Доминика. Зажмурив глаза, четверо продолжали петь на каком-то древнем, варварском языке. Чего ожидал энн Ренард? Возможно, того, что сейчас этих четверых придется убить. Незатейливо, но предсказуемо. Убивать человека, который не защищается, очень неприятно, но он бы не колебался. Только вот экселенц Людвиг и Гончие опустились позади них на одно колено, молитвенно сложив руки. — Энн Ренард, молитесь. И вы, эор Бьерн. Эор, дрогнув как большая скала, опустился рядом с Гончими, зашептав молитвы своим богам, энн Ренар в растерянности опустился рядом. Молиться? Он знал все молитвы, положенные верному сыну Церкви, но чем они помогут здесь и сейчас? И он начал молиться о Доминике Орберте. Как мог. О его душе, расколовшейся, как сказал экселенц, надвое. О том, чтобы он обрел покой. — Громче! Странный диссонанс из трех голосов Гончих, варварского речитатива эора Бренна, и отрывистых слов Ренарда Арниери смешался с отлаженным пением четверых, стоящих возле каменного алтаря. Смешался, разбивая его, пусть не сразу, но настойчиво, мало-помалу. Сначала замолчал один, сбившись, обернулся, отчаянно зашипев, как змея, готовая погибнуть, но вонзить зубы в руку врага. Гончий поднялся с колен, вонзил серебряный кинжал в сердце. Тот, что в плаще упал, захрипев. Трое держались, и держали серое клубящееся нечто, а Гончие, энн Ренард и эор Бьерн продолжали молиться. Гончие со знанием дела, нордлингский воитель со спокойной основательностью, которую он вкладывал во все, герцог Арниери как придется, но горячо и от всего сердца. Не выдержал еще один. Повернулся, засмеялся, безумно. — Моя смерть приблизит ваш конец, — и нашел успокоение на конце длинного нордлингского меча, упав к подножию алтаря. — Благодарю вас за силу моей руки, предки, - почтительно прошептал северный воин. Двое, мужчина и женщина, продолжили петь свои темные литании, не обращая внимания на то, что творилось вокруг. А вокруг воздух становился все холоднее и холоднее. От алтаря, по полу, по стенам стремительно ползли веточки инея, свиваясь между собой, разветвляясь в разные стороны. Не только по стенам и полу, они поползли, как живые, по полам плащей, по рукавам, вот одна уже добралась до живой плоти, не прикрытой тканью, и герцог сдавленно зашипел. Веточка инея обжигала, как раскаленное железо, оставляла красный след, тянулась к пальцам, но, только прикоснувшись к черному изумруду в перстне, тут же, как живая отползла назад, ссыпавшись колючими иглами с одежды энна Ренарда. Герцог огляделся. Эор Бьерн странным образом оказался нечувствительным к снежной магии, на нем инеистые змейки таяли, стекая каплями обыкновенной, прозрачной воды. А вот Гончим приходилось туго. Колдовство превращало их в ледяные, коленопреклоненные статуи, осыпанные серебристым сиянием. Один не выдержал, прервал молитву и повалился на землю, хрипя. Энн Ренард с ужасом увидел, как ледяные змейки проникают в открытый рот экселенца, вымораживая его изнутри. Но все равно, преимущество было на стороне экселенца Людвига и молитв. Еще один вызывающий Зверя застонал, выронил кинжал, и тут уже не медлил энн Ренард, проткнув его шпагой, понимая, что все это поединок. Непонятный поединок по своим правилам. Женщина запела еще громче, еще громче зазвучали голоса тех, кто ей противостоял. Но герцог видел, как дрожали ее руки, и на лице проступили синие пятна, уродуя лицо. Наконец, и она замолчала, без сил упав на колени, и экселенц Людвиг занес над ней клинок. — Племянник! Ренард! Арниери вздрогнул от такого обращения, от горячей мольбы в глазах. — Ты позволишь им пролить кровь Арниери? Я Франциска, сестра твоего отца! Сжалься, Ренард, вспомни меня? И энн Ренард вспомнил. Конечно, Франциска Арниери изменилась, но время не было к ней настолько беспощадно, чтобы сделать неузнаваемой. Самая красивая из дочерей Илсии Андтард, помнится, даже отец испытывал к ней что-то вроде нежности. А потом она исчезла. Просто исчезла, и ее имя перестали упоминать в семейных разговорах. — Энна Франциска? Он шагнул к ней, но путь ему преградил один из Гончих. И Ренард опомнился. — Мне жаль, энна, — покачал он головой. — Но, Арниери вы, или нет, вы сами выбрали свою судьбу. Кинжал вонзился ей куда-то под ребра. Но она все же успела, и ударила в спину одного из людей экселенца ножом, спрятанном в рукаве, и сделала это с такой силой и мастерством, что никто из мужчин не смог ей помешать. Серая пелена над алтарем развеялась, обнажив тело Доминика Орберта, изуродованное следами ран, старых и новых. Чудо, но он еще дышал. — Хорошо, — выдохнул экселенц Людвиг, вытирая дрожащей рукой пот со лба. Все произошедшее превратило его лицо в застывшую восковую маску. — Теперь, пока Зверь не вернулся, сделаем то, зачем пришли. Энн Ренард встал возле алтаря со шпагой наголо. — Я не позволю его убить. Он еще дышит, он жив, возможно, сможет прийти в себя! По лицу седого экселенца пробежала тень. — Энн Ренард, вы не понимаете. Ему уже не помочь, на этом свете его держит только колдовство, злое колдовство, которое его терзает. Прервать эту жизнь будет благом для вашего друга! — Нет! — Нас слишком мало. Со Зверем мы не справимся, но если убить этого человека, Зверь исчезнет! — Нет! Энн Ренард не желал слушать о Звере, о пророчествах, о колдовстве. Главное — Доминик здесь и он жив. Эор, подумав, встал рядом со своим другом. — Нельзя убивать безоружного, даже если он демон. Это бесчестно. — Тогда, боюсь, я должен буду вас убить, энн Ренард, и Спаситель видит, с какой неохотой я это сделаю. Но вы не оставили мне выбора. Экселенц Людвиг сорвал с себя плащ, хлестнув им по ногам герцога Арниери, вынуждая того отступить от алтаря, но тот увернулся. Пещера задрожала, загудела, сверху посыпались камни на живых и мертвых. — Поздно, — выдохнул единственный из оставшихся людей экселенца, и эхом ему ответил хриплый женский смех. Энна Франциска, живучая, как змея, показывала рукой наверх. На них спускался всадник в туманном плаще, а сквозь стены сочилась его свита, окружая Гончих, эора Бьерна, герцога Арниери и алтарь. — Вы умрете. А пророчество исполнится, — предрекла она, прежде чем отползти, и исчезнуть в одном из темных отнорков пещеры. Ренард покачал головой. Пусть уходит. С такой раной она не проживет и до утра. Экселенц Людвиг сдернул с плеча серебряный круг, символ Спасителя, швырнул его в Зверя. Круг вспыхнул ярким, солнечным светом, нашел плоть создания, предсказанного Ефосианом, но не убил его, только заставил пошатнуться на своем чудовищном коне, да разогнал его призрачную свиту по углам пещеры. В одну такую тварь, которой к человеческому телу добавили зубов, когтей, щупалец, нордлингский воин бестрепетно вонзил меч. Тварь заверещала, и распалась, расползлась серым дымом. Энн Ренард попытался проделать то же, но его клинок прошел сквозь зубастого призрака, в котором еще угадывались изгибы женского тела. Призрак издевательски расхохотался ему прямо в лицо, попытался вцепиться в плечо, но отскочил в злобном недоумении. — У вас особенный меч, эор? На это ответил экселенц Людвиг. — Нет, энн Ренард. Просто наш нордлингский друг верит, что может. Иногда этого достаточно. Завязалась странная битва, в которой от энна Ренарда было мало прока, но, у него было одно преимущество, нечисть обходила его стороной. В этой битве у двоих Гончих в качестве оружия были молитвы, вспыхивающие на их ладонях клинками и стрелами. Эти клинки и стрелы неслись к Зверю, какие-то достигали своей цели и тогда пещеру оглашали леденящие кровь крики, какие-то попадали в его свиту, но трудно было сказать, поредела ли она хоть немного. Конь чудовища бил копытами, стараясь опустить их на головы сражающихся. Экселенц Людвиг сражался отчаянно, но все же его силы заканчивались быстрее, молнии в руках вспыхивали все реже. Нечисть, клубящаяся под потолком пещеры словно почувствовала это, налетев на него, как рой пчел, подталкивая к Зверю. Конь встал на дыбы, готовый затопать цензора. Тот бросил на Ренарда взгляд, полный горечи. Сделай то, что должен, говорил этот взгляд. Подумай не только о себе. Все страдают, не только ты, все любят и теряют. Но всегда и над всем должен стоять долг. Со страшным хрустом повернулась голова чудовища, и на Ренарда глянуло лицо Доминика Орберта. — Сделай это, Рен, — прошептал он. — Убей. И, закусив до крови губу, Ренард сделал то, что должен был сделать, но за мгновение до того, как он проткнул сердце Доминика Обрерта шпагой, раздался крик экселенца Людвига. Чудовищные копыта коня опустились ему на грудь, продавливая ее, как масло, сминая внутренности в кровавое месиво. А потом все закончилось. Исчез Зверь, словно взорвавшись изнутри, развеявшись дымом. Исчезла его призрачная свита. На земле остались лежать убитые, на алтаре — тело Доминика. Он уже не дышал. Экселенц Людвиг приподнялся из последних сил, к нему подошел молодой экселенц, взял за руку. — Отныне ты глава Гончих, - прохрипел цензор третьей ступени. — Отныне я глава Гончих. — Твое имя Людвиг. — Мое имя Людвиг. Пещера содрогнулась, сильно, страдальчески. Камни сыпались с потолка, со стен, вызывая то тут, то там маленькие обвалы. — Энн Ренард, надо идти, — позвал его оставшийся в живых экселенц. — Идите без меня. Арниери опустился на колени возле тела Доминика. Но слушать его не стали, эор Бьерн просто взвалил его на плечи и понес к лестнице. Они успели подняться, когда рухнул свод пещеры, погребая под собой всех. Одна большая могила. Для всех. Зажатый между экселенцем и нордлингцем, энн Ренард вынужден был переставлять ноги, двигаясь к выходу. Никого он больше не увидит. Ни Доминика, ни Августина Порто. Больше нет никого. Так они вышли наружу, и их преследовал гул обвала, пещера пожирала сам себя. Их встретила встревоженная эора Бринна. Обняла брата, сжала в железных объятиях энна Ренарда, экселенц тоже не избежал этой участи. — Августин? Голос Ренарда был безжизненным и равнодушным. —Он ушел. Совсем ушел. Ренард отвернулся. Над Каверией занимался рассвет. Должен ли он оплакивать Доминика, или должен благословить его посмерный путь и пожелать ему всех милостей Спасителя? Наверное, второе, но проклятая человеческая натура корчилась от горя. А еще герцогом завладела странное чувство пустоты. Они помогли Доминику обретси покой, они убили Зверя. Так что же ему делать дальше? — Жить, энн Ренард. Жить, а главное — верить, всегда. Это прозвучало так похоже на прежние сентенции экселенца Людвига, что по спине Ренарда прошел озноб. Только сейчас он заметил, что на щеке молодого церковника вспух и кровоточит глубокая царапина. Заживет. Но останется шрам. Очень знакомый шрам. — Как вас зовут, экселенц? — Людвиг. Мое имя Людвиг, энн Ренард.