Розы для короля

      Солнце село за реку, побрызгав льдины у берегов багрянцем, словно пророчествуя о завтрашнем кровавом утре. Догорел закат, погасли облака, из розовых и золотистых сделавшись грязно-серыми. Потемнел перелесок, разделявший две армии, и под каждым деревом заклубились густые тени. Темнота объединяла, и люди, чувствуя свою слабость и ничтожность, старались держаться ближе друг к другу, не разбирая, враги рядом с ним или друзья. Немного света осталось только возле палатки с белым флагом. Там факела в руках людей упрямо отвоевывали у темноты клочки сырой земли, тощие осины с вывернутыми корнями. А внутри палатки тепло и туманно сияло пламя масляной лампы, мелькали тени, ведущие между собой беседу, и все, кто стоял рядом, и бывшие каторжники, и легионеры Его величества с надеждой и затаенным волнением вглядывались в этот огонек. Каждый в глубине души молился о чуде. Никому не хотелось сражения, никому не хотелось смерти. Так всегда бывает. Особенно, когда война не своя, и даже не чужая. А просто бессмысленная. Непонятно кому и зачем нужная.       Сидя в палатке со своим молодым родичем, герцог Арниери сожалел в глубине души, что Стефан Андтард не похож на Северина Авелве. Глядишь, и у Лагоссы нынче были бы совсем другие времена. Не обязательно спокойнее, но чище, что ли? Честнее? – Мать поседела в одну ночь, когда пришел приказ короля. Северин вертел в руках пустой кубок, и не спешил наполнять его вновь. Зеленые глаза светились грустью и иронией, казалось, мальчишка повзрослел сразу на десяток лет. Ренард по собственному опыту знал, что молодость, затоптанную солдатскими сапогами и политую кровью, своей ли, врагов, не важно, уже не вернешь. Так и придется кузену жить, состарившись в душе до времени. Если, конечно, вообще останется жив, потому что военное счастье еще более неверно, чем энна Карлина Россе. – Отец плакал. Ну, ты же знаешь его, Рен. Его всю жизнь волновал только его драгоценный сад, матушка говорит, его даже на собственную свадьбу пришлось с грядок уводить. А тут такое. Все не верил, что король так мог с нами поступит. Я же только красную перевязь получил. Со мной тут еще два десятка таких же, красноперых. Ренард кивнул, прекрасно представляя себе и слабовольного, не от мира сего, Брегара Авелве, и его жену, тетку Юлиану, особу властную и решительную. Улыбнулся невольно на «красноперых», так называли в королевском колледже выпускников за алую перевязь с красными перьями, вручаемую на прощальной церемонии. Его тоже пылилась в каком-то сундуке, вместе с перевязью Доминика, полузабытая, но бережно хранимая памятка о счастливых днях. Тогда так просто было быть героями, достаточно забраться на крышу и бросить дымовую бомбу в камин преподавательской комнаты. – Я, конечно, делал вид, что страшно горд оказанной мне честью. Даже поблагодарил Его величество в самых изысканных выражениях, не опозорился. Молодой маркиз посмеивался над собой, над королем, но посмеивался от безысходности, герцог это чувствовал. Вздохнул, собираясь с мыслями. Время стремительно утекала, ночь будет не вечна, до утра надо что-то решить. Будь на месте Северина кто другой, Ренард бы без колебаний подкупил бы его, а королевская армия, облегченно вздохнув, осенила бы себя знаком Спасителя и разбежалась по домам. Пахать, сеять и пьянствовать тихонечко вечерами, благодаря небеса за то, что остались живы. Но Главнокомандующим был Северин Авелве, и, право, лучшего щита Стефан Андтард не мог для себя пожелать. Не то, чтобы юный кузен был образцом всех добродетелей. Ренарду приходилось вытаскивать еще безусого мальчишку и из кабаков, и из борделей, и даже платить за него карточные долги, чтобы грозная энна Юлиана не прознала, и не заперла сыночка в поместье, поливать папенькину капусту. Но при всех своих недостатках, свойственных поголовно всем дворянским сыновьям, отправленным в столицу для прохождения наук, Северин был Первой кровью. Со всем, что к этому титулу причиталось. – У короля какая-то неизбывная ненависть к своей родне, – вздохнул Арниери. – Похоже, Стефан не успокоится, пока всех нас не отправит вслед за униатом Линдихом. – Бедный дядюшка. Мир его праху. – Его праху мир, Сев, но неужели ты торопишься воссоединиться с униатом на небесах? Северин грустно улыбнулся. – А разве у меня есть выбор? Я и против тебя? Да ты сражался со своим отцом под Вазгедой когда я только поступил в королевский колледж. Я стрелял только по мишеням, правда, стрелял метко. Может быть, потому что они не двигались и не пытались пристрелить меня? О да, наш родич знал, что делает, назначая меня Главнокомандующим. Ты бы видел его лицо, когда он объявлял мне об этом. Молодой маркиз поморщился. Видимо, воспоминание было не из приятных. - «Лагосса нуждается в вас, маркиз… Армия ждет своего Главнокомандующего, а я жду от вас реляций о победах и иного не приму!» Святая Лагерда, армия нуждается в фураже и обмундировании, но мое письмо в Каверию осталось без ответа. – Ты можешь перейти на мой сторону, Сев, – тихо предложил Арниери. – Тогда все останутся живы. Упаси меня Спаситель стать причиной твоей смерти. Мы же одна семья! – Мы и с Андтардами одна семья. Хотя, поверь, ничто не взывает во мне большей досады. – Значит, ты уже все решил? Северин пожал плечами в непритворном сожалении. – Рен. Предать короля я не могу, прости. Я присягнул Стефану на верность, гори он в аду. Ты же понимаешь меня? Ренард понимал. Если бы Стефан не поступил так оскорбительно с Нианой, разорвав все узы верности, связывающие дом Арниери с домом Андтардов, он бы и сам морщился, но шел за него в бой. И это не смотря на то, что Стефан так или иначе несколько раз пытался от него избавиться, посылая то в Силезию, то в Вольные земли. Для Первой крови превыше всего честь. – Проклятье. – Рен, если меня убьют, то прошу тебя, позаботься о моих сестрах и моих родителях, хорошо? Об этом же я могу тебя попросить, родич? Молодой маркиз протянул кузену руку, и Ренард пожал ее от души. – Можешь, Сев. Обещаю. И прошу от тебя ответной услуги. – Не тревожься. Мы позаботимся о Ниане. Для нас она единственная законная королева Лагоссы, а маленький Эар – единственный наследник короны. Но знаешь что, Рен? – Что? – Ничто не доставило бы мне больше удовольствия, чем корона Лагоссы на твоей голове. Ренард махнул рукой в притворном ужасе. – Да ни за что на свете. Корона на моей голове стала бы для многих шилом в заднице. Кузены обменялись братскими объятиями, и вышли из палатки навстречу ожидающим. И удивительно, никто еще не сказал ни слова, а люди как почувствовали – сражению быть. И ожидание сразу сменилось враждебностью, высекающей искры в холодном вечернем воздухе. Утро занялось неохотно. Вряд ли кто-то по ту, и по другую сторону перелеска смог уснуть этой ночью. Ренард не исключал так же, что за эту ночь ряды королевской армии слегка поредели, простите за каламбур, благородные энны. О судьбе Северина и таких же, как он, мальчишках, герцог запретил себе думать. Стефан, безусловно, сделал хороший ход, но не рассчитал, что все они уже увязли в войне по самые перья своих шляп. Увязли в предательствах и ненависти и не отступят даже из страха пролить родственную кровь. А еще он думал, что Нордлинг стоит этих жертв и знал, что отец бы с ним согласился. Но вряд ли того же мнения были королевские легионеры. Для них те же Вольные Земли были врагом гораздо более привычным и понятным. Слаженные звуки топоров известили защитников Нордлинга о том, что королевская армия готовится перейти в наступление, и расчищает просеки для пушек. Пушки и всадники, главные козыри королевской армии, были при таком рельефе местности почти бесполезны, но Главнокомандующий делал все, что мог, в полном соответствии с учебниками по тактике и стратегии, пытаясь использовать все преимущества положения и сгладить недостатки. Например, протащив легкие пушки по пролеску, под прикрытием тощих сосенок открыть огонь по укреплению противника. А что еще им оставалось делать, ежели Ренард, читавший те же учебники но добавивший к этому свой опыт, расположился аккурат между рекой и болотами, оставив противнику один-единственный проход, через все тот же подлесок. Пройти всеми имеющимися в наличии пелотонами там было никак нельзя. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, что силы королевской армии ограничены, плохо, что в ее арьергарде остается сильное подкрепление. Энн Ренард поморщился. Из подлеска разделся отчаянный крик. Кто-то уже провалился в волчью яму, заботливо устроенную ночью бывшими каторжниками. А еще в кого-то вонзятся острые колья, хитро подвешенные на деревьях, кто-то попадет в петельные ловушки. Этого, конечно, недостаточно, чтобы остановить продвижение королевской армии, но задержать – да, возможно. А это то, чего добивался Ренард Арниери. Задержать. И напугать. Смерть десятка людей рядом с тобой не так ужасает так, как одна, но мучительная и кровавая. Видите ли, благородные энны, страдания многих на свою шкуру не примеришь, страдания одного – запросто. И тут же будешь думать не о победе во славу великой Лагоссы, а о том, как эту шкуру спасти. – Энн герцог, позвольте, мы по ним из пушек, мать их затейницу? Ренард взглянул на эора Бьерна, стоящего неподалеку неподвижной статуей, тот едва заметно кивнул. – Нет. Ждем. Ждали, укрывшись за стеной острых копий, способной остановить конницу, но бессильную против пушек. Наверняка у бывших каторжников чесались ладони подпалить фитили. Враг на расстоянии выстрела – непреодолимое искушение. Но держались, поглядывая уважительно на воинов Нордлинга. Те стояли ровным строем, не шевелясь, и, кажется, даже дышать этим гигантам было незачем. Змеились по серой броне диковинные узоры, лежали ладони на мечах – вряд ли кто сумеет такой поднять не надорвавшись. За их каменной неподвижностью ощущалась сила. Пугающая. Сокрушительная. И мало кто завидовал в это утро королевским легионам. Мелькнул неподалеку край голубого подола. Ренард обернулся, и глаза его похолодели, у губ обозначилась едва заметная жесткая складка. Дочь палача, о которой он, признаться, уже забыл и надеялся никогда не вспоминать, решила не возвращаться в Генту. А осталась в лагере. И теперь демонстративно скатывала чистое полотно для перевязок, и укладывала в заплечную суму гладко обструганные дощечки, которые лекари используют для закрепления переломанных рук и ног, а еще какие-то корешки и ягоды. Встретив взгляд герцога, Вероника отвернулась с деланым безразличием. Энн Ренард равнодушно пожал плечами. Он ее предупреждал? Предупреждал. Если девица желает для себя именно такой судьбы – кто он, чтобы ей препятствовать? В воздухе расплылся свист, сначала тонкий, едва различимый человеческим ухом, потом нарастающий, переходящий в гортанный крик, стегнувший, как хлыстом, по обороняющимся и нападающим. Герцог поднял голову и замер в восхищении. В утреннем небе скользили птицы Раух, на спинах которых сидели воины Нордлинга, блестели в восходящем солнце доспехи, плыли по земле тени. Оживала легенда. Увидев такое, никогда не забудешь, и Ренард Арниери на какое-то мгновение забыл обо всем, даже о том, что вокруг война. Потому что это было прекрасно. Огромные крылья с пушистыми, словно мех, перьями, мощные когтистые лапы, гордый взгляд синих птичьих глаз. С земли раздались крики то ли восхищения, то ли страха, а, быть может, и того и другого. Птицы подлетали к пролеску, и всадники воздуха принялись кидать вниз глиняные горшки, они падали, разбивались… загоралась вокруг прихваченая инием трава, загорались чахлые деревца. Раздались крики, на опушку выбежал короелвский легионер, пытаясь сбить огонь упал на землю, катаясь живым факелом. - Вы сожжете их живьем! – ахнула Вероника. - Шли бы вы отсюда… бесценная, - процедил сквозь зубы энн Ренард, молясь, чтобы Северин был сейчас в другом месте, а не в перелеске, охваченом огнем. И чтобы у солдат хватило ума бросить пушки, а не пытаться вытащить их из пекла. – Теперь следить за рекой, – скомандовал Ренард Арниери, и вчерашние каторжники вперемежку с благородными воинами Нордлинга перешли на левый фланг. И, право же, не так уж много времени понадобилось Северину Авелве чтобы перестроить войско и сыграть со своей последней козырной карты, раз уж пушки оказались бесполезны. Герцог одобрительно усмехнулся, заметив среди конных стяг Авелве. Мальчишка проспал не все лекции в королевском колледже. Конница. До сих пор она считалась главным залогом быстрой победы во всех сражениях, кроме, конечно, осад. Конники сминали пеших воинов, сминали играючи, и тут Ренарду Арниери нечего было им противопоставить. Кроме хитрости. Которую, наверное, летописцы Стефана Андтарда назовут ужасающим коварством и заклеймят позором, дабы другим было неповадно. Протрубил рог, и появились всадники, огибая лес по мелководью и по берегу. Тяжелые арбалетные стрелы остановили некоторых, но далеко не всех, больше отскакивали от тонких, легких, но прочных стальных пластин – тайной гордости королевских оружейников. Пластины эти закрывали грудь всадников и лошадей. Да и, по правде сказать, из бывших каторжников стрелки были плохие, это воины Нордлинга стреляли с хладнокровной точностью. Но от каждого по способностям, и старый герцог Арниери с этим бы согласился. Один мертвый враг лучше, чем ничего. Пока всадники, выстроившись полумесяцем, искали слабые места в обороне, пока со свистом раскручивались тяжелые крюки на цепях, чтобы растащить по бревнушку стены, за которыми крылись люди герцога Арниери, из земли взлетели остро заточенные колья, на которые авангард конницы и напоролся с размаху. Ржание лошадей, крики людей, все смешалось, сея панику – и на это был главный расчет энна Ренарда. - В бой, - скомандовал он. И первым в бой пошел Нордлинг. Королевское войско пришло в смятение, которое его и погубило. Кто-то ринулся через брод, кто-то понесся в сторону болота, понадеявшись на удачу. Удача мало кому улыбалось сегодня. Случись сражение еще половину луны назад, и, возможно, топь выдержала бы всадников. Но сейчас она дышала теплом, волновалась, и жадно принимала в себя неосторожные жизни. Люди Арниери шли через перелесок, рубя горящие деревья, замотав лицо кусками ткани, чтобы не надышаться дымом. Горючее зелье, принесенное Мартином Веем с каторги, горело ярко, но и гасло быстро, им выкуривали крыс из шахт… Сам Нордлинг пошел через болота, умело кидая впереди себя мостки их хитро сколоченных жердочек, легких и хрупких, но выдерживающих воина в полном вооружении. Болота должны вывести их в тыл врага, туда, где еще оставались свежие силы. Трепетали на ветру стяги из белого шелка. Семь, по числу кланов великого Севера. Бывшие каторжники с кулевринами остались прикрывать реку, на случай, если вдруг оттуда ударят еще раз. Сам энн Ренард пошел со своими северными друзьями. Пусть его шпага смотрелась, как игрушка, против мечей Нордлинга, но это и его война. По клятве хлеба и крови. Против того, кто оскорбил его род, его семью. Может быть Ниана и не дотягивала до красавиц прошлых времен, ради которых сражались сотни и сотни. Не особенно умна, не слишком хороша собой. Но она Арниери. Этого имени достаточно. А у сестры был еще и сын, и тут даже надменный поганец Ренард был уверен, что именно его племянник должен быть следующим королем Лагоссы. И никто иной. Отец встал бы из гроба, если бы его сын бросил свою кровь на произвол судьбы. Болота глухо стонали, предчувствуя поживу. Что-то сейчас делал Стефан Андтард? Спалось ли ему сладко в то время, как за него отдавали жизни?                                     *** Ему снилось, как над земляной крышей лачуги, притулившейся на краю виноградника, стелился сизый дымок. Стефан, видя себя как наяву, принюхался, брезгливо наморщив нос. Похоже, топили там даже не хворостом, а сушеным конским навозом. Неужели колдунья не заработала себе своим нечестивым мастерством на что-то получше, чем эта хижина, оплетенная от крыльца до печной трубы диким вьюнком? Если так, то она, должно быть, плохая колдунья. Но, с другой стороны, выбирать не приходилось. Скоро, стараниями униата Эвенара в Каверии вообще не останется ведьм, ни плохих, ни хороших, а Стефану нужна была помощь и совет, и прямо сейчас, потому что завтра, возможно, будет поздно. Король знал, что болен. Знал даже во сне, даже во сне это знание не давало ему покоя. Порой ему даже казалось, что он умирает, и тогда на Стефана накатывала волна тоскливого, удушливого ужаса, и он прятался под подушками и одеялами, стуча зубами, тихо поскуливая. А в воспаленном разуме билось одно – жить. Жить любой ценой. Зеркало показывало ему старика с желтой кожей, тусклыми глазами, поредевшими волосами. Он кашлял и задыхался, даже когда с ним случались минуты просветления, и он отчаянно пытался вернуть ускользающую из рук власть, занимаясь государственными делами, и каждый раз обнаруживал, что дела эти все больше и больше запутывались. Увы, невозможно управлять королевством время от времени, а создать регентский Совет из Первой крови Стефан не желал. Позволить управлять – кому? Престарелому маркизу Брегару Авелве, родному брату почившего униата и его сыну Северину? Ренарду Арниери? Униату Эвенару? Никогда! – Это все колдовство, – шептал себе король. – Колдовство проклятых Орбертов. Сначала они с помощью мерзкой магии женили меня на Делии, а теперь хотят сжить со свету. И чем больше Стефан думал об этом, тем больше убеждался, что его подозрение верно. Конечно, отец часто повторял, что придворные медикусы – надутые глупцы и неумехи. Но все же до этой беды они исправно справлялись со всеми болезнями и немощами королевской семьи. А теперь, не смотря на их хлопоты, Стефан чувствовал себя все хуже. А нет ничего унизительнее, чем чувствовать себя развалиной рядом с красавицей-женой, весьма изобретательной в том, что касалось любовных утех. И, пусть лишь вол сне, но его величество, ежась от ночной сырости, постучался в хлипкую дверь. Скорее всего, через день-два сюда придут Гончие униата Эвенара… – Открыто, входи, Ваше величество, – раздался изнутри скрипучий, противный голос, и Стефан вздрогнул от ужаса и восхищения, чувствуя, что во сне попал в одну из тех старых сказок, которые ему рассказывали в детстве няньки. За порог он шагнул, едва удержавшись от желания зажмуриться. Но, в общем-то, ничего страшного не произошло. Он не превратился в жабу, не залаял, да и старуха, сидящая у очага, была не страшнее рыночных торговок, и ничем особо не примечательна, кроме немыслимого количества цветастых рваных шалей, окутавших, как коконом, сгорбленную фигуру. Из-под засаленного чепца свисали седые пряди. Одной рукой старуха помешивала варево в котелке, другой гладила черного кота. Король даже почувствовал некое удовлетворение при лицезрении этой картиной. Все было именно так, как он ждал, даже чучело какого-то мелкого зубастого зверька под потолком, и пучки сушеных трав над грубым очагом были на своем месте. Как есть, ведьмино гнездо. Король тщательно прикрыл за собой хлипкую дверь, в щели которой задувал ветер. Осторожно опустился на ветхий трехногий табурет, надеясь, что он не развалится под ним. – Ты знаешь, кто я, старуха? – Ой, не велика хитрость, знать, кто придет к моему порогу. Глаза у ведьмы были молодые, зеленые, лукавые. – Что, сир, не особо тебе помогли придворные твои врачеватели? А уж важные! Ну, прямо гуси, и ума столько же. Ведьма подула на деревянную ложку, остужая варево, попробовала осторожно, пошевелила губами, удовлетворённо кивнула головой. – Так ты знаешь, что со мной? Стефан старался говорить спокойно, но все внутри трепетало, сердце неистово билось, как мотылёк бьется о стекло фонаря. – Это не тайна. Порчу на тебя навели, Ваше величество. Сильную. Смертельную. – И кто? Ты можешь назвать имя? В Стефане боролись надежда и недоверие. О колдовстве Орбертов говорили на всех улицах и во всех переулках Каверии. Может быть, старуха просто повторяет услышанное? Засмеявшись, колдунья поднялась, сбросив с колен черного кота. Тот сел в углу, намывая гостей. – Я-то знаю, кто, и имя могу назвать, но ты же не успокоишься, пока не увидишь своими глазами, правда? Старуха сунула в руки королю старое, поцарапанное зеркало на длинной ручке. – Смотри туда. Смотри, и ты сам увидишь. Стефан осторожно поднес его к глазам. Сначала в тусклой глубине отражалось только его отражение, а затем поверхность словно подёрнулась сеточкой трещинок, их становилось все больше, а когда они заполнили собой все зеркало, слились в одну лужицу расплавленного серебра, он увидел Делию Орберт. Нет, не ту Делию, которую он когда-то полюбил, нежный солнечный лучик, златовласого ангела. Ту, которую он увидел утром, после свадьбы. Живот уже круглился под самой грудью, и грядущее материнство ей не прибавило красоты. Куда уж ей было сравниться с Карлиной Россе, или даже Нианой Арниери. Первая была черной розой, загадочной и манящей, вторая розой белой, бледной и чистой. А эта… эта так. Репей какой-то. К Делии подошел Ориус Орберт, обнял ее за плечи, что-то говоря. Он улыбался. Улыбался такой знакомой Стефану улыбкой, что короля скрутило от ненависти. Даже дышать стало тяжело. – Видишь? Стефан Андтард кивнул головой. Видел. Видел своими глазами, и в первом порыве чуть не швырнул старое зеркало об пол. Прав униат Эвенар. Под корень всю эту нечисть, под корень! Но сдержался, только спросил буднично, словно бы о чем-то малозначащем: – Я умру? Ведьма рассмеялась. – Нет, совсем нет, мой король. Ты будешь жить долго, я это вижу, но только если мы сможем победить болезнь, которая съедает тебя изнутри. Не верь, сир, когда тебе говорят, что будущее предопределено. Нет. Всегда есть выбор. Судьба незаметно подводит нас к распутью, и мы должны выбрать, куда пойти. Направо – Стефан Андтард великий и славный король, Лагосса процветает под его рукой, враги трепещут. Налево – Сефан Андтард умирает от порчи, которую навела на него его невеста и его лучший друг, умирает, и Лагосса умирает вместе с ним, потому что король – сердце королевства. – Король сердце королевства, – шепотом повторил Стефан, соглашаясь с этими словами. – И что я должен сделать? Чтобы избавиться от порчи? Ты можешь мне помочь? Я заплачу! – Только ты сам можешь помочь себе Стефан Андтард. Крючковатый палец ведьмы уткнулся в грудь короля. – Порча исчезнет, как только умрут те, кто ее создал. Умрут они – умрет колдовство, ты будешь жить. Но я приготовила для тебя отвар. Он чудес не сотворит, но придаст сил, бодрости и ясности ума. Вот за него я запрошу с тебя плату добрым золотом, и недешево. Жить на что-то надо, мой добрый энн король. А сейчас – просыпайся…. Умрут они – умрет колдовство. Стефан повторял себе это, лежа на подушках, проснувшись, но цепляясь за остатки сна. Карлина советовала ему казнить Делию и Ориуса на утро после свадьбы, он тогда отказался, решив ограничиться изгнанием. Но с тех пор с каждым днем меркла память о той Делии, которую он полюбил и которой никогда не существовало. Тяжелее и неохотнее умирала память о дружбе с Ориусом, дружбе долгой, вмещавшей в себя столько лет, столько мечтаний, дружбе, которая оказалась фальшивой. Такой же фальшивой, как образ его сестры. Стефан ловил себя на том, что его разум пытается оправдать молодого Орберта. А может быть, он не хотел? Может быть, его вынудили, и он должен был скрывать тайну сестры от короля, чтобы не погубить ее? Мучился, но скрывал? А Доминик… чудовищный Жнец в ту ночь говорил с ним голосом Доминика, и сказал, что его убил Ориус. Даже если и так, убийства бывают разные, это мог быть несчастный случай, ссора. Снова и снова погружаясь в этот внутренний оправдательный диалог с собой, Стефан только горько вздыхал. Что же ты наделал, Ориус Орберт? Первый год в королевском колледже запомнился Стефану, как время нескончаемых тревог, постоянного страха уронить достоинство Первой крови, страха разочаровать отца и дать повод для насмешек учителям и другим ученикам. Пока он жил в замке, под присмотром менторов и цензоров, его распорядок был суров, но он был кронпринцем. Наследником, будущим Лагоссы, не слишком блесятищим будщим, судя по недовольным взглядам отца. Но ему кланялись и его величали Ваше высочество, даже когда отчитывали за плохо сделанный урок. С того же дня, как государь Лагоссы бросил его, как щенка, в омут королевского колледжа, Его высочество исчез, на его месте появился энн ученик. Но опять же, как несправедлив был мир, в котором ему пришлось выживать. Энн ученик был одним из многих, но стоял у линии Первой крови. Их двое там стояло, он, и Ренард Арниери. Но если на энна Ренарда поглядывали с уважением, то на него, как казалось Стефану, посматривали с сомнением. Достоин ли? Стефан хорошо понимал, что его промахи будут преувеличиваться, а заслуги преуменьшаться. Хорошо понимал, что любую крупицу уважения от учителей и учеников ему придется выгрызать зубами. Отец этого и хотел. «Трудности закаляют», - утверждал он. Но кроме трудностей там было и еще кое-что, не менее ценное. То, что помогло будущему королю не только выжить в гнезде горгулий, но и вспоминать эти дни с улыбкой. Ученики должны были сидеть все вместе на длинной скамье, за столом, в котором вырезаны были отверстия для чернильниц и перьев, а еще нацарапаны, чей-то рукой, несколько изречений на старом каверианском, весьма фривольных по смыслу. Стефан легко смог их прочесть, хотя изучение строго языка, обязательное для каждого благородного дворянина, должно было начаться лишь в последнем семестре этого года. Прочел, и хотя не понял всего, почувствовал тайную гордость. Хотя бы в этом он точно не будет худшим, а может быть, даже лучшим. Может быть, не так уж неправ был отец, требуя от него заучивать наизусть труднейшие куски из «Искусства побеждать» и «Божественных снов». – Что здесь написано? К Стефану подвинулся худой, угловатый мальчишка с любопытными птичьими глазами. Кронпринц быстро прикинул, не будет ли в ответе чего-либо, порочащего его достоинство и титул, и не нашел, наклонился, и быстро прошептал перевод на ухо Ориусу Орберту, а это оказался именно он. Тот прыснул, но тут же принял вид степенный и старательный под строгим взглядом учителя. В перерыве между занятиями Ориус показал кронпринцу свои сокровища, бережно хранимые в тайнике возле одной из каменных горгулий, в избытке украшавших внутренний двор и крыши королевского колледжа. Четыре стеклянных шарика, три белых, прозрачных, и один черный, агатовый. Несколько перьев и два живых жука с зелеными перламутровыми крыльями. - Они светятся в темноте, попробуйте, Ваше высочество. Кронринц спрятал жука в ладони и приник к щели между пальцами одним глазом. И правда, тот светился! Сокровища были поделены пополам, а Стефан Андтард приобрел верного друга в лице Ориуса Орберта, и даже учителя не возражали, когда они поселились в одной комнате. Это было право любого ученика, выбирать себе друзей и врагов, и Стефан им воспользовался в полной мере. А когда пришло время им получать перевези с красными перьями, именно Стефан Андтард и Ориус Орберт удостоились чести от лица всего выпуска покрасить зад горгульи, висевшей прямо над окнами преподавательской башни. Отличнейшей красной краской, которая не смоется до следующего года. До следующего выпуска «красноперых».                                     *** С первой ночи Луны пахарей над Каменным домом зарядили дожди. День и ночь стучались в окна, двери, барабанили по крыше, как заговоренные. Водостоки извергали наружу потоки бурлящей дождевой воды, которая падала в ров. Обычно почти пустой, нынче он был полон до краев. Горизонт был занавешен от взгляда пеленой ливня, и Ниане казалось, весь мир разделило этой серой стеной на две части. По одну сторону она, и Каменный дом, по другую все остальное. – Когда-нибудь тебе достанется все, вся Лагосса. А может быть и весь мир, мой маленький Эар. Королева, склонившись над колыбелью, бережно поправила шелковое одеяльце. Она любила вот так сидеть возле спящего сына, и рассказывать ему о том чудесном будущем, что их ждет. Маленький Эар, по утверждению матери, нянек и кормилиц, был самим совершенством. Безупречной красоты младенец, с серьезным взглядом синих, как у отца и брата, глаз. Женщины утверждали, что у всех младенцев такие глаза, дескать, еще изменятся, но Ниана знала, что нет, такими и останутся. Маленький Эар – настоящий Арниери. – Как только твой дядя Ренард вернется с победой, мы заставим короля Стефана признать тебя кронпринцем. А потом… Первая королева Лагоссы мечтательно улыбнулась, представляя себе это «потом». Ниана не называла при сыне Стефана отцом. У малыша были такие умные, всезнающие глаза, кто знает, как многое он может понять? Нет уж, слишком много чести Стефану Андтарду именоваться отцом этого сокровища. Он объявил их брак недействительным, малыша незаконнорождённым, женился сначала на Делии Орберт, потом, что уж совсем не укладывалось в голове энны Нианы, на Карлине Россе. И за все это время ни одного письма! Ни слова раскаяния! А она ждала. Ждала, пока не поняла, что ждать бессмысленно. И тогда в одну ночь вся ее любовь к Стефану, болезненная, слабая, отравленная обидами и предательством, наконец, умерла. Но, поскольку не бывает такого, чтобы в человеческой душе появилась пустота, ничем не заполненная, туда тут же заползла ненависть и мечты о власти. Стефания Железная правила при малолетнем сыне? И она сможет. Стефан долго не усидит на троне. Его уже сейчас называли безумцем, а судьба безумных королей известна. Их либо убивают, либо низлагают. С этими мыслями Белая роза Лагоссы запела тихонечко, покачивая колыбель с сыном, рассеяно выглядывая в окно. Во внутреннем дворе, под навесами, было оживленно. Несмотря на дождь, из доменов Арниери съезжалась Вторая и Третья кровь, связанная вассальной клятвой с эном Ренардом. Некоторые прибывали даже из столицы, делая ставку на племянника молодого герцога Арниери, как на новую политическую силу. И что за беда, что племянник этот был еще мал и несмышлен? Он от рождения тот, кто есть. Выглянув, Ниана увидела, как спешился всадник в забрызганном грязью плаще. Должно быть, привез весть от Ренарда. Кивнув няньке, чтобы не оставляла драгоценного младенца ни на минуту, Ее величество вышла, бросив на себя мимолетный взгляд в зеркало. Зеркало уверило Белую Розу в том, что она выглядит довольно величественно в короне Андтардов и драгоценностях Арниери. Отныне все наряды молодой королевы были строгими, жесты стали скупыми, на похорошевшем после родов лице играла строгая, но милостивая улыбка. Энна Нина старательно примеряла на себя роль королевы-матери и регентши и эта роль ей с каждым днем нравилась все больше. В зале шумели. Ниана остановилась у двери, прислушиваясь к голосам. Мужские, громкие, грубые, они плескались о стены, взлетали к высокому потолку, расписанному по прихоти прежнего герцога фантастическими образами, навеянными его путешествием в Нордлинг. Если на Кровавого герцога находило соответствующее настроение, он мог часами рассказывать о тех трех годах, что провел на Севере. Ниана до сих пор в глубине души была уверена, что рассказы эти выдумка Эара Аниери. – Это все меняет, согласитесь, благородные энны! – Не соглашусь, мой благородный энн, это не меняет ничего! Ниана зябко поежилась, почувствовав укол беспокойства. Что такого случилось, уж не проиграл ли Ренард королю в битве за Нордлинг? Это, конечно, невозможно. Не с опытом брата, с войском, которое он повел, а, главное, не с его невероятным упрямством. Или все же возможно? Чтобы не гадать, и не изводить себя тревогами, первая королева Лагосы вошла в зал, и все разговоры при ее появлении смолкли. Кто-то кланялся, кто-то отводил глаза, кто-то сочувствующе улыбался. – Что случилось, благородные энны, – неприязненно осведомилась она. – Вы как будто взволнованы! Собравшиеся в зале не вызывали у Нианы особой симпатии. Если бы все присутствующие здесь взяли в руки оружие, и провозгласили своим королем маленького Эара, дни Стефана были бы сочтены. Но нет, они предпочитали проводить время в разговорах, с удовольствием покинув свои земли, опустошенные голодной зимой, ради тепла, сытости и безопасности Каменного Дома. Откашлявшись, один выступил вперед. – Простите, что сообщаю вам плохие вести, Ваше величество. Делия Орберт разрешилась от бремени. У нее родился сын. Дитя назвали Стефаном. Сын. Это слово жгло Ниане душу весь день, до самого вечера. А приходилось делать вид, что ничего особенного не случилось. Разве может законная королева Лагоссы, дочь Эара Кровавого и сестра Ренарда Арниери переживать из-за ребенка какой-то там девицы Орберт? Нет. Если кто-то из присутствующих ожидал иного, то он был разочарован. Энна Ниана лишь пожала плечами и выразила сожаление судьбой невинного дитя, зачатого во грехе и беззаконии. Подчеркнув тем самым, что не считает второй брак короля легитимным. Ни второй, ни третий, совсем уж неприличный, с вдовой магистра Россе. Но, оставшись одна в своих покоях, королева дала волю гневу и отчаянию. Сын! Соперник ее Эару! Да, можно сколько угодно говорить о том, что брак девицы Орберт и Стефана Андтарда незаконен, благо, даже до Каменного Дома дошел слух о том, как король выгнал жену наутро после первой брачной ночи и обвинил в колдовстве. Но у Арниери тоже есть враги, и они будут рады провозгласить сына Делии Орберт законным наследником. Ниана, Первая кровь до кончиков ногтей, прекрасно знала, чем чревато такое положение. Трепетно склонившись над колыбелькой сына, королева прикоснулась губами к золотистому пушку, покрывающему головку младенца, вдохнув теплый, нежный запах. Сама невинность и чистота. Маленький кронпринц проснулся, но не плакал, а смотрел на мать и гулил, сжимая маленькие розовые кулачки. – Я смогу тебя защитить, сокровище мое, не бойся, - пообещала Ниана. – ты станешь королем. Бастард Орбертов должен умереть. Ниана выпрямилась. Мысль пришла в ее голову неожиданно, будто даже принадлежала не королеве, а кому-то другому, и молодая женщина вздрогнула, недоумевая: что это за немыслимая жестокость? Одно дело ненавидеть, другое убивать. Но мысль не уходила, напротив, крепла в ее душе с каждой минутой. Белая роза Лагоссы смотрела в невинные глаза своего маленького сына, и решимость наполняла ее душу. Бастард Орберт должен умереть. Это решит все затруднения. Да и, по сути, это одолжение несчастному младенцу. Что ждет его в жизни? Презрение, клеймо незаконнорождённого и сына колдуньи, может быть плен, может быть, мучительная смерть. А так, он даже не осознает всей боли и ужаса своего положения. Это милосердно. Жестоко, но милосердно. Все равно ему никогда не быть Стефаном III. Ниана подошла к приоткрытому окну, вдохнула сырой воздух, стараясь успокоится. Убить бастарда… Хорошо, это решено, но как? Орбертов спрятала у себя энна Регина, это была тайна, которая вовсе не тайна, но как проникнуть в лисью нору? Написать Ренарду? Какое-то время Ниана обдумывала эту мысль, хрустя от волнения пальцами. Нет. Что-то ей подсказывало, что братец не оценит ее намерения избавиться от бастарда Стефана. В чем-то Ренард был невыносимо порочен, но в других вещахчестен до оскомины. Униат Линдих говорил, что в Ренарде Арниери смешалось все самое лучшее и самое худшее от Первой крови. Его распутство… Ниана поджала губы, осуждая в глубине души брата. Но при этом он никогда не ударит в спину, никогда не обманет. Правда, если его враг по своей глупости упал в грязь, пройдет мимо, не пачкаясь милосердием. Прекрасные, в сущности, качества, но не тогда, когда на кону жизнь и благополучие наследника престола! Дверь тихонечко отворилась, в покои бочком, бочком, вошла кормилица, вытирая слезы кончиком белого передника. Пышная грудь женщины вздрагивала от приглушенных рыданий. Ниана нахмурилась. Он не кормила маленького Эара, благородной энне это не подобало, для этого и существовали кормилицы, однако им полагалось всегда быть в добром расположении духа, чтобы огорчение женщины не передалось малышу. – Что с тобой, глупая? Хочешь, чтобы молоко свернулось? – Да как же… Энна королева, что же это теперь будет? От того, что эта… прости Спаситель… разродилась дитем невесть от кого, наш маленький принц страдать должен? Несправедливо это, вот что я вам скажу. Кормилица подошла к кроватке младенца, любовно окликая его, тот завертел головой, узнавая. – Видите, какой он у нас умненький, какой красивенький сладкий принц? Неужто, все это так оставить? Там внизу благородные энны уже говорят, что неизвестно еще кто на трон после короля Стефана, дай бог ему здоровьичка, сядет. Так что же нам, ждать, когда Орберты проклятущие все опять в свои руки заберут? А с нашим принцем что будет? Они же его не пожалеют! Ниана села на кушетку под окном, глядя на кормилицу с недоверчивым изумлением. Конечно, все, кто служил Арниери, служили им и за страх, и за совесть. За герцогами им жилось сыто и спокойно. С тех же копей Эар Кровавый получал столько, что поборами пейзан утруждал весьма символически, чтобы не забывали, на чьих землях живут. Посевы ради развлечения не жег, правом первой ночи не пользовался, брезговал. А вот младших сыновей кузнецов и пахарей охотно брал на службу, копейщиками и лучниками. В общем, жили все в мире и согласии, но все же вот такой преданности королева не ожидала, и слышать такие слова от кормилицы, которая и имя свое написать толком не умела, было очень странно. Одно дело она, мать и королева, вот только что рассуждала подобным образом, но простая служанка? Может, кормилица подослана, чтобы выведать ее тайные мысли? От короля, от энны Регины, от Карлины Россе, накажи Спаситель эту распутницу. Как много у них врагов! – Что же мы можем, милая моя, Спаситель так распорядился, на все его благая воля, – осторожно ответила она, раздумывая, не позвать ли стражу. Младенец доверчиво глядел из колыбельки ангельским взором. – Вы только прикажите, энна Ниана, я для вас, и для нашего принца все сделаю, - жарко зашептала кормилица, бухнувшись на колени перед королевой. – Жизни своей не пожалею, а от напасти этой вас избавлю! Ниана даже отшатнулась от неожиданности. Глаза кормилицы горели безумным, фанатичным огнем. – Да что ты можешь сделать? – В Лисьем логове у меня троюродная сестрица живет. Прачкой. Дозвольте мне туда отправиться? Кормилица схватила руки королевы, покрывая их поцелуями. – Я не знаю как, ну я уж позабочусь, чтобы нашему маленькому ангелочку ничто не угрожало! – Ты готова… Королева замолчала, не в силах выговорить то, о чем недавно думала. – Я готова убить маленького бастарда, только прикажите! Прикажите! Вот оно! Отдай такой приказ, и кормилица побежит доносить на королеву. Нет, милая, в такую простую ловушку Ниана Арниери не попадется. Но если ты готова взять на себя такой тяжкий грех во имя маленького Эара, то Арниери тебя не забудут. – Я не могу приказывать тебе, могу лишь сказать, что каждый должен поступать так, как велит нам долг и совесть, – туманно ответила Ее величество. Кормилица благоговейно поцеловала подол платья королевы и край шелкового одеяльца кронпринца. – Вы будете королем, маленький принц, – пообещала она. До самого вечера Ниана просидела в молчании и некоторой растерянности, выдерживая не слишком приятные нападки собственной совести, но все они разбивались о невинное, прекрасное личико Эара.