Каддл

Абсолютная темнота. Черная и практически осязаемая. Яра завернуло в нее, словно в кокон. Ему снился сон — красочный и абсурдный. Он растекался по изнанке век и скрывал темноту. Но сон закончился, и пришло время просыпаться. Мгновение — и кокон превращается в тиски, лишая способности пошевелиться. В груди тяжелеет — это чернота тянет его вниз, в толщу такой же черноты. И обещает оставить там навечно. Дышать глубоко и размеренно, как советовал врач, не получалось. Паника нарастала. Яр распахнул глаза — он должен увидеть знакомые очертания комнаты, понять, что это сон, он дома, в безопасности, — но взгляд уперся лишь в кромешную тьму. И тогда Яр закричал. Сквозь белый шум в ушах до него донесся собственный вой сквозь сжатые параличом зубы. Он дернулся еще раз, вкладывая в порыв всю силу, и резко сел на кровати. Сердце бешено стучало, горло саднило. Яр потянулся за телефоном — начало пятого. С минуту он бездумно рассматривал цифры на экране, затем встал с кровати и направился в ванную, а после — на кухню. На работу к десяти, но он знал, что больше не сможет уснуть.

***

— Ну и морда у тебя! Как без шести лет врач, диагностирую заёб в терминальной стадии. Рекомендую сменить работу и нормально выспаться. Яр усмехнулся и покачал головой. Сестра не собиралась становиться врачом и в принципе получать какую-либо специальность. Не в ближайшее время. Мире был двадцать один, она писала на заказ тексты про кожаные сумки, строительство и остальное, что дадут на бирже копирайтеров. Последние три года жила с парнем на шесть лет старше — администратором какого-то кафе в центре. Яр виделся с ним только по праздникам — они неплохо ладили, но по негласной договоренности дружбы не завязывали. Яр не лез в дела сестры без ее прямой просьбы, но знал, что Мира довольна своей жизнью. Наверное, как хороший старший брат, он должен был стать ее защитой и опорой. И отговорить бросать учебу на втором курсе без ясных планов на будущее. Но разница в четыре года никогда не была для Яра достаточным основанием чувствовать себя старшим. И во многом сестра разбиралась лучше. В том, например, как быть счастливым. — Боюсь, почти-доктор, такое лечение мне не подходит, — Яр сделал глоток облепихового чая. — Другой работы нет, а как я высыпаюсь, не от меня зависит. Мира напряглась, перестав размешивать трубочкой латте. — Ты на терапию совсем не ходишь? Яр вздохнул. — Денег нет, — он опустил взгляд на стеклянный бок заварника, чтобы не видеть поджавшихся губ Миры. — Само пройдет. Ты же знаешь: зима, стрессы и все такое, — Яр неопределенно махнул рукой. — Не в первый раз. Попью чайки́, послушаю какой-нибудь АСМР, начну ложиться в одно и то же время… Все будет нормально. Яр постарался ободряюще улыбнуться, поднимая на Миру взгляд. И наткнулся на выражение, которого хотел бы избежать, — беспокойство, замешанное на отчаянном желании помочь и неспособности это сделать. Сложная эмоция, и хорошо ему знакомая. Яр впервые увидел ее на лице матери в шесть, когда рассказывал ей очередной сон. Кошмары, которые приходили ночью, с рассветом переставали казаться реальными. Но их образ сохранял яркие краски, и тень некоторых он до сих пор носил в памяти. Затем в тринадцать, когда случился первый сонный паралич. Яр помнил свой животный ужас и как отказывался потом спать, опасаясь повторения приступов. Конечно, они повторялись. В шестнадцать это случилось на вписке. Яр уснул в обнимку с девушкой. Она не слишком-то ему нравилась, но дело шло к сексу — первому для него, — и он должен был действовать гладко. После истошного крика, разбудившего практически всех в комнате, он не только потерял шанс расстаться с девственностью, но и заработал славу психа. Приступы из-за этого только участились — чернота поглощала его едва ли не каждую неделю. Он чувствовал апатию, не хотел засыпать, а просыпаясь — начинать новый день. Теперь вся семья смотрела на него с тем самым выражением. По крайней мере, родители на это время перестали скандалить и убедили его посещать психотерапевта. Сеансы дали результат: приступы прекратились, ему стало лучше. Яру объяснили связь его психоэмоционального состояния с сонным параличом — пока в норме первое, риск второго минимален. И Яр знал — сейчас он не в порядке. Взгляд сестры был тому доказательством. Мира тяжело вздохнула и отпила латте. — Ладно, хочу, чтобы ты кое-куда сходил. — М?.. Яр выдохнул про себя. Он был рад сменить тему. — Знаешь что-нибудь о телесной терапии или каддл-вечеринках? Или нет. — Что-то связанное с объятиями? Мира чуть кивнула. — Почти. Это про телесность и понимание себя: ты касаешься других, они касаются тебя — гладят по руке, волосам, могут обнять и… Яр выставил вперед руку, перебивая. — Не думаю, что мне понравится, если меня будут трогать незнакомцы. Это даже звучит странно. — Если не хочешь, никто и не будет трогать, — зачастила Мира. — Там с этим строго. Захочешь, вообще просидишь в углу сычом. — Тогда смысл? — Я в прошлые выходные была на каддл-пати и, знаешь, вышла оттуда такой… заряженной, — глаза Миры заблестели, она чуть улыбнулась. — Сеня сказал, что я как лампочка светилась. Это такая энергетика, ты… Яр хмыкнул, и Мира запнулась. Сделала большой глоток латте, затем подняла взгляд и, наклонив голову вбок, продолжила: — Помнишь, как мы с мамой, дядь Пашей, теть Светой и Андреем ездили на день с палатками на Белосарайку? Яр кивнул. — Долго катались по косе, пока не нашли тот дикий пляж. Едва поставили палатки, дядь Паша врубил «Раммштайн», а теть Света на него ругалась, что на отдыхе хочет слушать что-нибудь более мелодичное… — И он включил ей «Апокалиптику», — Яр улыбнулся, вспоминая, как они с Андреем протестовали против хитов восьмидесятых, которые хотели слушать Света с матерью. — А потом мы целый день купались! Вылезали, только чтобы поесть бутербродов с песком… — Чертов ветер, — Яр усмехнулся, качая головой. — Чертов ветер, — Мира кивнула, улыбаясь. — Взрослые пили пиво, вам с Андреем тоже перепало, а вечером, когда ветер стих, играли в дурака, и я выиграла… — Трижды! От воспоминаний Яр распалился. Он до сих пор не знал, как его тринадцатилетней сестре удалось выиграть у них три раза подряд. Кажется, даже Паша был удивлен. Тогда Яру было обидно, но сейчас он испытал за Миру что-то вроде гордости. — И дядь Паша сказал, — продолжила она, — что не позволит всяким малолеткам себя обыгрывать… — И мы сели играть в покер, уже без тебя… — И ты выиграл у него возможность порулить по дороге назад! — Мира даже не скрывала своего восхищения. — Я все еще думаю, что он поддавался. — Андрею так не показалось. Помнишь, как он надулся? Как Синьор Помидор! Мира надула щеки, изображая обиженного Андрея, и они с Яром рассмеялись. — А потом мы все купались ночью, — продолжила Мира. — Помнишь, как теть Света верещала, когда дядь Паша тащил ее к воде? Как кричала про змеюк, которые «вылезают ночью и всех нас сожрут»? Яр смеялся, качая головой. — Точно. Думаю, змеи после ее воплей до сих оползают то место десятой дорогой. Как и все остальные животные… — Кроме комаров. — Кроме комаров, — Яр покачал головой. — Андрей еще орал тогда, что его за хрен укусили. Мира смеялась, слегка прикрыв ладонью рот, и смотрела прямо на Яра. Наверное, дело было в заливавшем их столик солнце. Оно подсвечивало бледную, как и у самого Яра, кожу сестры, блестело в темно-русых волосах, и глаза у Миры — обычные карие — сейчас казались цвета гречишного меда. Он много ел его в детстве — у бабушки с дедом была большая пасека, и летом он часто приезжал к ним в деревню. До первого приступа сонного паралича. Яр мотнул головой, прогоняя непрошеные воспоминания. — А потом мы легли спать в душной палатке, — продолжил Яр, когда сестра успокоилась, — а вы с Андреем неуклюже сосались за камышами. Мира легко пнула его под столом. — Как и вы пытались незаметно, — она показала кавычки, — там же курить. — Угу, а я потом еще утром на пляже с Пашей. Глаза Миры округлились. — Гонишь?! — Нет, — Яр сделал последний глоток чая — уже остывшего — и уставился на выбеленный снегом асфальт за окном кафе. — Я подорвался часов в пять утра, может, раньше. Душно было — пиздец. Вышел из палатки, а Паша там — стоит прямо у самой воды. В одной руке банка из-под пива — типа пепельница, в другой — сигарета. Я подошел, он молча протянул пачку. Я и не стал отказываться, — Яр слегка пожал плечами и перевел взгляд на Миру, — все равно спалили. И вот я стою: ссать хочется — пиздец, сигарета тяжело курится, оба при этом молчим. Но так… здорово было, Мир. Смотришь на небо, а оно оранжево-розовое и какое-то еще — в оттенках, которые я даже не опишу. А под ним — море, насколько хватит взгляда. И оно вроде синее, какое и всегда, но будто светится. Глаз не оторвать, до того охуенно, — Яр качнул головой и легко улыбнулся. — Да все там было охуенно, вся поездка. Мира, откинувшись на спинку стула, смотрела с теплотой. Светились гречишные глаза, и Яр теперь не был уверен, что это лишь блики солнца. Появилось ощущение дома — уюта и надежности. Родители развелись вскоре после той поездки. Четырехкомнатную квартиру — место, которое он мог бы называть домом, — они продали. Купленная двушка, несмотря на хороший ремонт и мебель, казалась пустой. Как чистый белый лист, куда мать собиралась вписать новую страницу жизни. Яр не находил в ее строках место для себя. Он съехал после второго курса. В такую же пустую квартиру. У него не было дома, только минимальный комфорт и зыбкая стабильность. Но сейчас он мог закрыть глаза и дать волю этому фантомному чувству почти-счастья. — Чувствуешь это, да? Как что-то теплое заполняет тебя, когда вспоминаешь о той поездке? Вот здесь, — Мира потянулась через стол и слегка коснулась пальцами солнечного сплетения. — Я отвечаю, после этой вечеринки ты почувствуешь то же, но в сто раз мощнее. Яр еще несколько мгновений удерживал взгляд Мириных глаз, а потом рассмеялся. — Толкаешь мастерски. Так когда и где это проходит?