softness

Чонгук не моргая смотрит на сообщение с явной угрозой жестокой расправой, ублюдочными пытками, подсыпанием яда, выстрелом из пистолета и все это расписано в красках и мельчайших подробностях. Внутри все холодеет, застывает, превращаясь в лед и не давая пошевелиться, обездвиживая каждую клетку тела, напрочь парализуя. В глазах встают слезы, которые Чонгук просто физически не может сморгнуть. «Но что я сделал не так?» — вторит отчаявшийся разум. — «За что так со мной?» Он не знает, должен ли говорить кому-то, сообщать в полицию, ответить на сообщение, сменить номер. Что черт возьми вообще делают в таких ситуациях? Ему хочется только обессиленно упасть на пол и громко зарыдать, потому что это не первое сообщение с угрозой и что-то подсказывает ему, что далеко не последнее. Юнги торопливо заходит в помещение, где, забившись в угол дивана сидит Чонгук, пряча лицо в ладонях. Он его сначала не замечает даже, берет то, зачем пришел и собирается уходить, но тихий всхлип в рукава кофты в углу маленькой комнаты нарушает его планы. Юнги замечает комочком съежившегося Чонгука, который, услышав шаги в свою сторону, еще больше пытается свернуться, спрятаться, защититься от этого большого мира, наполненного несправедливостью и жестокостью. — Чонгукки, — Юнги садится рядом, а над ними будто нависает тяжелая туча, из которой вот-вот хлынет тропический ливень. — Что случилось? — Чонгук вертит головой, не показывая раскрасневшегося лица. Плакать перед Юнги ему совсем не хочется. Для него хочется казаться сильным и всегда веселым, даже когда это совершенно не так. Юнги вздыхает и приобнимает его за плечи, целуя растрёпанную макушку, мягко ведя губами по виску, на котором выступили вены от напряжения. Чонгука всего ужасно трясет, он пытается глушить всхлипы в собственных рукавах, но они все равно громкие и такие отчаянные, что сердце Юнги уже не выдерживает. Он едва касается его ладоней, но они все насквозь мокрые от слез. Юнги не теряется и притягивает его к себе, зажимая в крепких объятиях, водит руками по спине, пытаясь держать себя в руках. Как самому не разразиться рыданьями, когда этот маленький, невинный ребенок в теле уже большого Чонгука так истошно рыдает у тебя на плече. Чонгук наконец-то убирает руки от лица, но прячет его в огромной пушистой кофте хена, обнимая его в ответ с такой надеждой, что Юнги просто не имеет право его отпустить. Чонгук проводит мокрым носом по шее Юнги, убирая руки с его спины, но Юнги только ближе подсаживается, цепко обнимая за сутулые плечи. Щеки покрылись пятнами, а сосуды в поблескивающих слезами глазах полопались, но Юнги искренне убежден, что он все еще самый красивый. Только от чего-то очень несчастный. — Прости, хен, — они долго сидят в тишине, прежде чем Чонгук восстанавливает дыхание и медленно приходит в себя, впитывая ненавязчивую ласку Юнги, как эликсир. Но Юнги готов просидеть с ним так сколько потребуется, потому что бросать Чонгука в таком состоянии просто нельзя. — Я не знаю как мне быть. Юнги внимательно слушает, со всей чуткостью, что у него есть, мягко утирает непроизвольно катящиеся по щекам Чонгука крупные капли горьких слез. Чонгук показывает это сообщение, хватаясь за голову и желая его больше никогда не перечитывать, а лучше стереть не только из памяти телефона, но и из своей. Он с опаской смотрит на Юнги, привычно спокойное лицо которого сменяется гневным. Увидеть Юнги в гневе доводится реже, чем солнечное затмение, и Чонгук не знает, что от этого можно ожидать. — Это так ужасно, Чонгук, так мерзко, — с досадой произносит Юнги, качая головой. Чонгук лишь поджимает губы и чувствует, как обида и печаль снова подступают к горлу, пытаясь придушить его. Юнги замечает, как нервно Чонгук сглатывает и берет его лицо в ладони, смотря в глаза и одним только взглядом умоляя его не переживать. — Мы вместе пойдем и все расскажем. Я буду с тобой, договорились? — Чонгук послушно кивает. Юнги-хену можно доверять, он не подведет. Юнги заботливо проводит по влажным прядям волос, ласково улыбаясь Чонгуку, который в ответ на это жмется к нему, хватаясь за его кофту. Он заметно успокоился, но видно, как ему больно, плохо и тяжело. Юнги медленно и аккуратно целует его, не зная, как он может забрать все эти негативные, отвратительные чувства, убивающие его Чонгука. Он не заслужил такого, и никто в мире не заслужил его. Чонгук вздрагивает от поцелуя, но тянется за еще одним, потому что так действительно становится легче. У него такие мягкие и вкусные губы, что Чонгук на время поцелуя просто забывает о том, что его тревожит, целиком и полностью растворяясь в нем, а Юнги это позволяет. Он позволяет ему все и даже больше, потому что как иначе, если твое счастье напрямую зависит от счастья этого человека. — Спасибо, — Чонгук кладет голову на плечо Юнги и берет его за руку, переплетая пальцы и с легкой улыбкой глядит на них. Чонгук больше Юнги физически, но сейчас он кажется просто крошечным, тая в пушинках его кофты. Тепло его тела не сравнится с теплом его души. Юнги краем глаза смотрит, как Чонгук постепенно снова становится собой — веселым и радостным. И ему только остается вздохнуть с облегчением и чмокнуть в лоб со всей любовью и обожанием.