Дом моих королей

Нифрэдиль не спится. Она переворачивается с боку на бок, отбрасывает одеяло и укрывается с головой вновь. К своему раздражению, я не сплю вместе с ней. До рассвета остается немного времени; медленно блекнет свет луны, заглядывающей в незанавешенное окно; от пруда разносится по округе кваканье лягушек, потревоженных чьим-то неосторожным движением. Моя жена, со стоном потирая глаза, усаживается на кровати. Несчастная подушка, перебывавшая за ночь и в ногах, и на полу, и на мне, покоится на коленях. — Слишком тихо, – делится она причиной беспокойства. Тихо! Элберет, в течение месяца я молил тебя дать мне покой, тишину! Так почему, подарив эту сокровенную возможность, ты отбираешь желание насладиться ей в полной мере? Звезды-насмешницы сегодня слишком ярки, птицы говорливы, луна слепит подобно солнцу… Жестокость Валар воистину не знает исключений! — Я пойду проверю. Ее фигура очерчена темной каймой. Полупрозрачная ночная рубашка, едва прикрывающая тело, шелестит при соприкосновении с камнем. Я поднимаюсь следом. Сон потерян безвозвратно. В соседней комнате горит единственная свеча. Нифрэдиль стоит у детской кроватки, прижимая к груди посапывающего малыша. Завидев меня, она игриво улыбается: знала, плутовка, что совесть не позволит мне отлеживаться на пуховых перинах. Наш сын походит на нее – без внимания его не оставишь. Леголасу идет второй месяц. И весь Чертог точно знает об этом. Затворник Магол, с недоверием относящийся к людям, в порыве радости от рождения аранена лично напросился на торговые переговоры в Дорвинион. Ингвэ, недолго думая, под благовидным предлогом внеплановой проверки воинов уехал на дальние заставы. Особенно худо приходится Торонголу, для которого не осталось веских поводов для бессрочного исчезновения: он со страдальческим предвкушением смотрит на растущий живот Мирвэн, под сердцем которой бьются целых два других. Я, поражаясь собственной любезности, заранее предлагаю ему в распоряжение диван в кабинете. Отцу ли не понимать отца? Малыш начинает шевелиться. Королева покачивает его из стороны в сторону, тихонько напевая на родном диалекте; пшеничный локон оказывается в поразительно крепкой для ребенка хватке. Я закатываю глаза под выжидающе-коварным взглядом Нифрэдиль и спешу на выручку: перспективу оставить в маленькой ладошке клочок волос вряд ли назовешь привлекательной. — Неугомонное материнское сердце, – ворчу, аккуратно разжимая крохотные пальчики. Кожа у Леголаса теплая, бархатистая. От него пахнет молоком и хвоей – нандо ни с кем не перепутаешь. Лес, будто еще в утробе матери ощущая своих сыновей, оставляет на них незримый знак. Пусть в нем течет кровь великих синдар, он навсегда останется нандо – диким и безудержным ребенком ветра и зелени. Как и его мать. — Когда он начнет ползать, ты совсем забудешь об отдыхе, любовь моя? Ее улыбка режет не хуже ножа: — Мы забудем, мой милый муж. Не думай уйти от ответственности! Светлая Элберет, дай мне сил выдержать эту женщину!