Адский лагерь (ПсиКоп#5)

Что мне запомнилось больше всего в кабинете Санчеза – не то чтобы у меня была привычка там торчать – это разложенные повсюду кипы бумаги и папок. И много стульев, где-то штук пять, но сидеть можно было только на двух, потому что остальные являлись частью какой-то сложной картотечной системы. Теперь же из кабинета исчезли не только все эти колеблющиеся стопки, но и стулья. Все, кроме единственного внушительного современного трона за столом. На котором даже никто не сидел. Кримски стоял возле старого стола Санчеза. Он был одет в безукоризненный серый костюм в тонкую полоску, с двубортным пиджаком, черным галстуком, достаточно тонким, чтобы выглядеть современно, но и вполне широким, чтобы не бросаться в глаза. И только сейчас, со своего наблюдательного поста на гипнотическом диване Стефана я увидел едва заметное очертание кобуры на его левом боку. А тогда я бы и моргнуть не успел, если бы он выхватил пистолет и выстрелил в меня. - Мистер Бэйн, верно? Как я понимаю, вы являетесь медиумом с самым высоким уровнем. - Думаю, Фавн Песня Ветра могла бы с вами поспорить. - В качестве любезности, - продолжил он, словно я не произнес ни слова, - сообщаю вам, что некоторые изменения политики учреждения вступают в силу немедленно. У меня зачесался мозг. Любезность – хорошо. А изменения политики – судя по всему, не очень. - Как указано на странице пятьдесят восемь, в четвертом параграфе вашего соглашения о приеме, мы продолжаем тестирование псиактивных и антипсиактивных свойств некоторых веществ. К сожалению, никотин искажает результаты. Распространение сигарет будет прекращено, а курительная комната - закрыта. Сигареты были одним из главных товаров на станции «Гелиотроп», так же, как и в Клинике ментального здоровья. Сигареты и, наверное, еще сексуальные услуги, которые лично я любил приберегать для развлекательных целей. Хотя, мне кажется, некоторые чувствовали то же самое, когда курили. Кроме того, было просто-напросто невежливо закрывать курительную комнату, вне зависимости от того имеются ли у нас сигареты или нет, пока мы там находимся. Я открыл было рот, чтобы высказаться, но Кримски заговорил до того, как я подобрал слова. Похоже, он уже натренировался. На Большом Ларри. И на Стефане тоже. - В вашем деле говорится, что у вас были сексуальные отношения с другими резидентами учреждения. Чем вы занимаетесь в свое личное время, мне безразлично. Но пока вы находитесь в этих стенах, ваше время полностью принадлежит мне. Я шевельнул губами. В моем досье написаны такое? - С этого момента всяческие отношения между персоналом и резидентами, а также между самими резидентами прекращаются. После фокус-групп, резиденты возвращаются в свои комнаты и остаются там, если их не вызывают на тестирование. - Вы имеете в виду одиночное заключение? - Не совсем. Программа находится под угрозой закрытия. Телепаты ничего не видят, телекинетики ничего не могут передвинуть, а медиумы не могут похвастаться ничем, кроме смутных ощущений. Станция «Гелиотроп» не общественный клуб, мистер Бэйн. Это учебное заведение. И мы будем вас учить. Мне совершенно, вот абсолютно не хотелось становиться звездой на факультете медиумов. При следующем тестировании надо будет показать еще худший результат, чем раньше. А если меня все-таки вышвырнут за неуспеваемость, я хотя бы смогу трахаться без того, чтобы это внесли в мое дело. - Мистер Браун проводит вас обратно в вашу комнату, - я пробыл на станции почти четыре месяца и вообще-то знал, где находится моя комната. Но, думаю, дело было не в этом. Я повернулся к Брауну, потому что предпочел идти с ним рядом, чем позволить тащить меня, когда мое внимание привлекло какое-то движение в углу кабинета. Гроздь бессмысленных бликов превратилась в фигуру, прозрачную, но вполне узнаваемую. Директора Санчеза я опознал по лысине, похожей на песочные часы – большая на макушке, широкая на лбу, а между ними тонкий мостик волос, пытающийся соединить два уха. А вот его лицо не было таким же узнаваемым - вздутое и расплывшееся, с глазами, которые, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Вокруг его шеи была туго намотана длинная проволока, и я испугался, что она, как струна для резки сыра, сейчас перережет ему горло. Я споткнулся и посмотрел под ноги. Вряд ли Кримски решил, что меня отвлек ковер. Санчез умер здесь. И я это знал. И Кримски знал, что я знал. Этой ночью я проковырял в штукатурке стены здоровенную дыру. Не то чтобы я собирался сбежать через нее на свободу, просто мне был скучно, я нервничал и, конечно же, сожалел о своем решении сменить Клинику ментального здоровья на станцию «Гелиотроп». Ведь если размышлять логически, после успешного тестирования на паранормальные способности разве Медицинский центр не мог просто меня отпустить? Хотя надолго я об этом не задумывался. Станция «Гелиотроп» сулила передовую карьеру в области парапсихологии. Мне было всего двадцать три, и я закончил всего лишь половину десятого класса. «Гелиотроп» казалась логичным выбором, особенно из-за того, что предлагала проживание, а в таком случае не надо было искать жилье и месяц за месяцем платить аренду. В конце концов я уснул, но не больше, чем на пару часов. - Подъем! Я открыл глаза и увидел санитара, орущего мне в лицо. Не мистера Брауна, а еще одного новенького. Как будто всех санитаров, которых мы знали (и над которыми любили прикалываться) заменили на шайку бездушных головорезов. Меня сопроводили в медицинское крыло. - Я опоздаю на занятия, - сказал я сухому парню в медсестринском кабинете. Он не был медбратом. И смутно напоминал обезьяну. Если бы здесь был Стефан, он бы обязательно отколол какую-нибудь шутку. Но Стефана не было. - Сегодня ты не посещаешь фокус-группу, - заявил человек-обезьяна – человек с таблетками всех цветов радуги и острыми шприцами. – Сегодня будем тестировать действие нового препарата на медиумах. - Дыши глубоко, сосредоточься на моем голосе, - голос Стефана я узнал бы где угодно, но его здесь не было. Не должно было быть. Черт, с моим чувством времени творилось что-то непонятное. - Ты сосредоточен и расслаблен. Когда я досчитаю до одного, ты начнешь все больше и больше приходить в себя. Десять. Девять. Ты в безопасности, ты спокоен. Восемь. Ах да, гипнотический диван. Мое дыхание ускорилось, готовое в любую секунду перейти в гипервентиляцию легких. Рубашка на спине намокла от пота. - Четыре. Ты чувствуешь свои руки, лежащие на бедрах. Чувствуешь ступни ног на полу. Три. А что если я открою глаза, и окажется, что комната медсестер никуда не исчезла? И последние четырнадцать лет обернутся всего лишь продолжительным наркотическим кошмаром. Нет, серьезно, что если? Сделал бы я что-нибудь по-другому? Боже, очень хотелось бы в это верить. - Один. Открывай глаза, ты чувствуешь себя полностью отдохнувшим. - Если это называется «отдохнуть», то не хотелось бы устать таким же образом. - Ты говорил про Эйнштейна. - Про Ричи. Да. Я видел его. У него все хорошо. - И про Кримски. Ты сказал, он был в кабинете Санчеза. - Правда? А что я вообще говорю во время регрессий? Ты записываешь? - Нет, конечно, - отрезал Стефан. – Я бы сообщил, если бы вел запись. - Ладно, ладно, мне просто интересно, что я говорил, - было бы ужасно неловко, если бы я взял и ляпнул, что у меня всегда топорщилась ширинка, когда я представлял его себе. Подозреваю, что Стефан и так это знал, учитывая его эмпатические способности. Но все-таки вслух это прозвучало бы очень жалко. - Ты не очень много говоришь, что довольно типично для моих пациентов с ПТСР. Ты рассказываешь мне, где находишься, с кем, может даже, что делаешь. И только, если я прошу. Все, что ты видишь, звуки и прочие нюансы – все это ты держишь при себе. То есть проблемы с ширинкой. Этого я, кажется, не говорил. - Самые разговорчивые – это дамы из пригорода, у которых слишком много денег и времени. Болтают и болтают… Они нарциссичны в этом смысле. - Но ты же можешь себе представить, так? Ты же сам был там. - Да, был. И, вероятно, поэтому понимаю хотя бы половину того, о чем ты говоришь. - Когда ты упомянул Кримски, я провалился в одно из воспоминаний, из прошлой нашей регрессии. Когда на мне тестировали «нейрозамин». - Повторения травмирующих событий с разных точек нередки. Это твой способ попытаться разобраться в произошедшем. В голову мне пришли разные слова, но ни одно не стоило того, чтобы его произносить. - Ладно, когда мы начали прокрадываться в кухню? До Кримски или после? - До. Ты что, не помнишь тот замок? Я взломал его заостренной расческой. И столовая стала похожа на буфет «ешь-сколько-сможешь», пока они не починили замок и не наняли всех этих отвратительно накачанных санитаров, - Стефан пригладил свою бородку. – Если вдуматься, станция «Гелиотроп» тогда больше напоминала пакетную путевку. Особенно занятия, как будто сидишь на презентации таймшера. - Занятия… Их вела монашка, и она была по-настоящему милой. А потом исчезла. Занятия прекратились, и их переименовали в фокус-группы. Кресло Стефана скрипнуло, когда он сдвинулся. - Насколько бы ты расстроился из-за предположения, что ты травмирован не только медикаментами, вторжением в личную жизнь и ограничением передвижения… Но и тем, что скучаешь по тому, какой была станция «Гелиотроп», когда руководство еще не сменилось? - Она бы загнулась. Кримски сказал мне об этом при нашей первой встрече. Стефан приподнял бровь и поджал губы. - Так и сказал? - Не думаю, что я горюю о том, каким бы мог быть этот Адский лагерь. Наверное, больше меня озадачивало то, что я пришел туда добровольно. В смысле, руки-то мне никто не выкручивал. Верно? - Мы все оказались там добровольно. Если ты убеждал себя в обратном, то это, вероятно, такая маленькая безобидная фантазия, которая помогает тебе справится с травмирующим опытом. - Теперь это звучит так, словно я сошел с ума. - Мы тут не используем слово «сумасшедший». Предпочитаем словосочетание «защитный механизм». Я выдернул салфетку из держателя рядом с гипнотическим диваном, который, скорее всего, установили для дамочек из пригорода, проливающих слезы после регрессий, и вытер лоб и верхнюю губу. Интересно, насколько связно я говорил, заново переживая время, когда Стефан рассказывал мне о том, что сотворили с КиноМайком. И я заподозрил, что Стефан куда более заинтересован в моих регрессиях, чем показывал. А как по-другому? Он ведь играл ключевую роль в самых неприглядных сценах. - Что тебе сказал Кримски, когда первый раз вызвал к себе в кабинет? – спросил я. Устремив взгляд куда-то вдаль, Стефан взъерошил волосы на подбородке. - Не курить. Никаких отношений. И что они наконец-то начнут пользоваться тем разделом наших соглашений, где мы согласились быть подопытными морскими свинками. Я тогда, кажется, зациклился на части лекции «никакого секса и никакого курения» и не понял, насколько плохо на самом деле все остальное. - И он ничего не сказал про твое поведение. - А с чего бы ему об этом говорить? Я пожал плечами. Уверен, Стефан уловил мое беспокойство, но его причины были настолько слабо продуманы, что ни он, ни я не смогли бы выразить словами, чего именно я опасался. - А ты хоть раз пытался сделать с ним что-нибудь? – спросил я. – Ну ты понял, чтобы он закричал или заплакал? - думаю, остальные постояльцы Адского лагеря подозревали, что один из высокоуровневых эмпатов стоит за внезапно случающимися необъяснимыми рыданиями, по крайней мере, за некоторыми из них, но мне казалось, что Стефана всерьез в этом плане никогда не рассматривали. - Поверь, я бы сделал что-нибудь и похуже. Но ты же помнишь, я не мог его прочитать. У него была какая-то эмоциональная броня… Вроде той, что у Джейкоба. На мгновение время замерло. Я пытался переварить сказанное Стефаном, но это было похоже на поедание пудинга зубочистками. - Что? - Как вы зовете их, «тупые»? Вот так и ощущался Кримски. - «Тугие», - поправил я рассеянно, не обратив внимания на смешную оговорку по Фрейду. – Нет, ты что, правда не можешь прочесть Джейкоба? - А ты не знал? Я вытер лицо салфеткой, распадавшейся в моей руке. - Откуда мне было знать? Я живых людей не читаю, только мертвых. - Когда я достаточно сильно давлю даром, люди сдаются. Но только не Кримски. Никогда. Или Джейкоб. Ебена мать. Предполагалось, что «тугие» должны уравновешивать «психов», но, насколько я знал, все считали их психонейтральными. Черт, НС или НеЭкстарсенс, являлся официальным термином для «тугих» - старомодным, но наиболее политкорректным. Они были нейтральным серым цветом в черно-белом мире. Но что если на самом деле они не были серыми? Что если они были серебряными? И не существовало способа это определить… Потому что тест не работал на подлинном «тугом». - Ты где сейчас? – спросил Стефан. - Здесь. Просто задумался. - Хорошо. Давай об этом поговорим. Как раз за это ты мне и платишь. Я внимательно посмотрел в лицо Стефану. Я прошел через ад и вернулся вместе с ним, но и у него с тех пор были тысячи переживаний. Сейчас он являлся Стивеном Руссо. И какую бы новую идею мой неадекватный мозг не пытался собрать воедино, она казалась слишком личной, чтобы вытаскивать ее наружу - полусформировавшуюся, обнаженную - и показывать ему. - Мне пора домой, - сказал я и взглянул на часы. Было уже больше семи часов. Если не встрять в пробку, можно было бы успеть домой к восьми. – У нас с Джейкобом… Последнее время… Дела идут как-то неровно. И мне очень хочется его увидеть. Стефан слегка пожал плечами. - Не знаю, как ты справляешься с отношениями. Это слишком сложно, надо вкладывать уйму сил. Я предпочитаю, чтобы все было просто. Свидания куда интереснее. Поднявшись, я бросил взгляд на гипнотический диван. Повезло, что мой пиджак предотвратил появление на спинке дивана моего громадного потного отпечатка. - А как же Фернандо? Разве ты его не любишь? - Мы неплохо проводим время вдвоем, но это не значит, что я хочу на нем жениться. По пути к лифту, я задумался об отношениях Стефана. Или, если точнее, о том, что это говорит обо мне, если его нежелание связывать себя обязательствами, нагоняет на меня грусть. Я открыл телефон и нажал кнопку быстрого набора. - «Камни и палки». - Эй, это я. Слушай, я просто хочу спросить тебя, как эмпата, ты можешь… Ну… Ты можешь чувствовать Джейкоба? - У меня для тебя новости: я тут вообще-то работаю. Ладно, с моей стороны очень глупо спрашивать у экс-бойфренда Джейкоба, как для него психически ощущается мой парень. Но кого еще мне спрашивать? - Я имею в виду, как «тугой», он отличается от остальных людей? Трудно ли его читать? - Могу поспорить, ты пытаешься навешать ему какую-то лапшу. Не втягивай меня в это. Честность – лучшая политика, глупо, но это правда. - Нет, ничего такого, - дверь лифта открылась, я вошел внутрь кабины, и в телефоне затрещали помехи. – Мне просто интересно, ощущается ли он как-то по-другому. - Ну, конечно же, да. Сказываются все эти часы в тренажерке. Я чуть не сказал «господибоже», но вовремя вспомнил слова Крэша про мое неуважение, и перевел невысказанное слово в выдох. - Знаешь что, неважно. Извини, что спросил. - Hasta la vista, - ответил он и повесил трубку. Я вышел из лифта в вестибюль и увидел, что за зеркальными окнами темно. Несмотря на паршивую погоду, несколько человек бродило по помещению, кто-то ковырялся в планшете, кто-то в телефоне. Когда одна из фигур отделилась от стены и кинулась в мою сторону, я чуть не схватился за оружие, подумав, что это кто-то из МППМ. Но это оказался не офицер «Энди», а Джейкоб. - Господи, ты меня до усрачки напугал… Он схватил меня за локоть и уставился мне в глаза. - С тобой все в порядке? Ты весь мокрый. - Да, я… - ощутив его руки, пусть даже через ткань пальто, я испытал головокружение от облегчения. Я почувствовал, как мгновенно расслабилось все тело. Я вспомнил про свой внутренний кран, про защитный барьер, и подумал, что от близости Джейкоба он становится крепче. – Меня тошнит от всего этого. Я хочу перестать дергаться. Как будто мы постоянно волнуемся о чем-то и непрестанно оглядываемся по сторонам, чтобы увидеть, кто за нами подглядывает. Даже в вестибюле здания, где находился кабинет Стефана, мы оказались в центре внимания, вне зависимости от того, шпионил за нами МППМ или нет. Потому что все остальные были солидными консервативными бизнесменами, и никто из них не был вовлечен в огромную, гейскую, личную мелодраму. Джейкоб скользнул рукой по моему плечу и погладил по щеке. Так интимно и так публично. И я прильнул к его руке, даже повернул голову, чтобы поцеловать запястье. - Пойдем, - сказал он. - Куда? - Куда угодно. Это не важно. По крайней мере, сегодня. Просто поехали.