От Зальцбурга до Берлина

Время близилось к отбою. Лихтенберг неуверенно плелась по длинным серым коридорам, сильно хромая на правую ногу. Избежать сильного ушиба бедра не вышло, поэтому ей оставалось лишь превозмогать неприятную боль. Она шла тихо, крепко сжав в руках телефон и направляясь к выходу. На Берлин уже давно опустились сумерки, за окном светили фонари, которые невесомо парили в воздухе, освещая спортивную площадку. Они, словно светлячки, прорывались сквозь плотную темноту укрывающей город ночи, сражаясь с её неизбежным наступлением. Александрия застыла перед огромными длинными окнами, тянущимися вдоль всего коридора, загипнотизированная светом, словно мотылек. Однако покой девушки был нарушен уже в следующую секунду. За спиной раздались чьи-то тяжелые быстрые шаги. Александрия отстранилась от окна, и все её существо тут же пронзил ужас, когда она столкнулась взглядом с тем самым парнем, который покалечил её на тренировке. Умело маскируя страх за агрессией, она нахмурилась и прижала сжатые в кулаки руки к груди, не выпуская телефона. — Эй, кнопка! — подал голос громила, подходя к Александрии. — Понравилось сегодняшнее занятие? — Очень, — прошипела Александрия, до боли сцепив челюсти. Она развернулась, намереваясь уйти от него, но парень среагировал молниеносно. Крепкой хваткой громила сцепил пальцы на её тонком запястье и дернул на себя. Лихтенберг напряглась. Адреналин в крови девушки зашкаливал, она была готова в любой момент броситься бежать, даже если это будет стоить ей вывихнутого запястья. — Не так быстро! — зарычал парень. — Если ты думаешь, что капитан Вайскопф всегда будет защищать тебя, то ты сильно ошибаешься. Такой малявке, как ты, здесь не место. Хотя… — он сильнее сжал её запястье, и Александрия пискнула от боли. Лихтенберг попыталась вывернуться, но все её попытки были тщетны. Спасло её то, что обидчик отозвался на голоса друзей в конце коридора и расцепил пальцы. Кровь тут же прилила к запястью, и девушке показалось, что его охватило огнем. Она прижала руку к себе и с опаской посмотрела на парня, который больше напоминал груду мышц и сейчас возвышался над ней, словно самая настоящая гора. — Ничего, кнопка, ещё встретимся, — он хищно улыбнулся и ушел. Перепуганная Александрия бросилась к дверям и выбежала на улицу, делая глубокий вдох. Набрав воздух в легкие, она наконец смогла успокоиться и отвлечься. Она шла на улицу с целью немного прогуляться после тяжелого дня и наконец поговорить с мамой по телефону, и ей ни в коем случае нельзя было давать себе слабость. Девушка знала, что даже мелкая дрожь в голосе выдаст её усталость и растерянность, а пугать родную мать она не хотела. Она также знала, как тяжело её родным смириться с её выбором. Она думала о них каждый день и о том, что, возможно, они совсем не спят, переживая за Александрию. Пальцы быстро набрали нужный номер, и вот девушка уже с упоением слушала гудки в предвкушении голоса матери. И когда тот наконец раздался на другом конце трубки, Александрия почувствовала, как на глазах навернулись слезы. Она тут же подавила в себе желание разрыдаться, втоптав собственные эмоции берцами в грязь, и натянула улыбку на лицо. Усталость скрыть не удалось, но, к удивлению Лихтенберг, её мать тоже держалась хорошо. Сдержанно интересовалась её успехами и не молила вернуться в родительское гнездо. Александрия слушала её голос и чувствовала, как непокорная слеза рисовала дорожку на её щеке. Она неприятно обожгла ранку на скуле, и девушка прикусила губу. — Тобиас приезжал вчера. Он забрал Марлен с собой. Сказал, что для неё есть место в хорошей клинике, — мягко произнесла мать. — Вот так, сначала ты, а затем и твоя младшая сестра. Мои дети уезжают от меня. Александрия почувствовала, как женщина горько улыбнулась. В груди сердце обливалось кровью, и девушка продолжала кусать губы до боли, идя собственным эмоциям наперекор. Она больше не могла позволить себе мимолетные истерики, тем более, что все в порядке. Во всяком случае, в это хотелось верить. Александрия никогда не была счастливым ребенком. Слишком рано она осознала порядок вещей в этом мире, что привело её к точке невозврата — слишком раннему взрослению. Отца не было рядом, а мать работала не покладая рук. Александрия и её младший брат часто оставались предоставленными самим себе и превратностям судьбы. Она росла с ярлыком старшего ребенка на себе, и даже когда ей было плохо, она старалась взять ситуацию под контроль, переступая через собственные эмоции. Нельзя было показывать слабину, иначе все развалится, сломается, рассыплется, как карточный домик. За все двадцать два года она так и не научилась справляться со своими чувствами, предпочитая топить их где-то в глубине себя. Вдалеке промелькнул чей-то нечеткий силуэт. Александрия вздернула голову и внимательно проследила за выплывающей из сумерек фигурой в офицерской форме. — Мам, все будет хорошо. Я дослужусь до хорошего звания, буду стараться, правда. Деньги буду присылать вам. Передавай брату привет. Мне надо идти, — она быстро сбросила звонок, понимая, что долгие прощания лишь усиливают боль. Девушка отчетливо слышала шаги рядом с собой, и наконец в свет фонаря попал Фридрих. Он шел торопливо, смотря себе под ноги и не замечая её. Во всяком случае, пока она не позвала его. Офицер остановился, и лицо его озарила грустная полуулыбка. Видимо, тяжелый день был не только у Александрии. — Добрый вечер, капитан, — поздоровалась она, убирая телефон в карман куртки. — Разве добрый? — он усмехнулся. — Как ты себя чувствуешь? — Бедро все ещё болит, но бывало и хуже. Спасибо за помощь, но, правда, это было не обязательно. — Прекрати. Этот парень мог нанести тебе травмы и серьезнее, если бы я не вмешался. — Послушайте, я думаю, это не совсем правильно. Мы все здесь в одной лодке, я не нуждаюсь в вашей помощи. — Я принимал твои документы, я был осведомлен о твоем физическом состоянии, так что теперь я несу полную ответственность за тебя. Почему ты просто не можешь принять мою помощь? Александрия пожала плечами и потупила взгляд. Холодный воздух неприятно покалывал щеки и пальцы, а повисшая над головой тишина сильно давила на неё. Она ощущала внимательный взгляд офицера на себе, и от этого по спине бежали мурашки. Хотелось уйти, но, словно скованная цепями, она не могла пошевелиться. — Почему ты здесь? — наконец нарушил неловкое молчание Фридрих. — Я звонила своим родным… — Ты не поняла вопроса. Почему ты здесь? — он сделал акцент на последнее слово и вновь замолчал. — Вы меня взяли. Не понимаю, почему вы спрашиваете, сэр. — Я знаю, что ты здесь благодаря мне, но это не то, что меня интересует, — он вздохнул. — Когда мы беседовали с тобой первый раз, ты сказала, что тебе нужны деньги для семьи. — Да. Если я дослужусь до хорошего звания, у меня будут связи и деньги, я смогу помогать своим родным, — неловко пробормотала Александрия, пряча руки за спину. — Ты же понимаешь, сколько времени это займет? — Да. Я прекрасно это знаю, офицер. — Ты можешь обращаться ко мне по имени в неформальной обстановке, — неожиданно для себя предложил Фридрих и тут же отвел смущенный взгляд в сторону. — Это немного странно, — Александрия сконфузилась. Фридрих замолчал. Это действительно было странно, и он впервые за долгое время сказал что-то прежде, чем успел обдумать, хорошая ли это идея. Для него было несвойственно подобное поведение, ведь обыкновенно офицер тщательно подбирал слова, прежде, чем произнести их вслух. Крайне редко, когда он действовал в обратном порядке. Он метнул взгляд на часы, висящие над главным входом, и надел на голову фуражку, которую до этого момента держал в руках. — Тебе лучше вернуться в казарму. Скоро отбой, так что, если не хочешь получить дополнительные работы в качестве наказания за нарушение комендантского часа, тебе лучше идти. — А что вы… ты так поздно здесь делаешь? — Бумажной работы много, ничего особенного. Доброй ночи, Александрия, — с какой-то тоской в голосе произнес мужчина и зашагал прочь. В нем все время чувствовалась какая-то скрытая печаль, разобраться в которой Александрия никак не могла. Он был замкнут в себе и одинок точно также, как и девушка, вот только свои эмоции он прятал за маской спокойствия, в отличие от Александрии, привыкшей с ходу бросаться на людей с агрессией. Она ещё какое-то время стояла в свете фонаря, провожая офицера взглядом, прежде чем медленно и неспешно направиться в женскую казарму, пустую и холодную, нерадушно принимающую девушку с её беспокойным сердцем и тяжелыми мыслями. Дверь чуть скрипнула, и Лихтенберг погрузилась во тьму, полную одиночества и тихого отчаяния.