От Зальцбурга до Берлина

— Ты выглядишь… ужасно, — наконец подытожил Том, спустя несколько долгих минут молчания и изучения всех ссадин и ушибов на открытых участках тела Александрии. Она сидела напротив, уплетая пюре за обе щеки и совершенно не обращая внимание на окружающих. В столовой было, как и всегда, шумно и многолюдно, но в атмосфере творящегося вокруг хаоса ей было удивительно спокойно. На неё никто не обращал внимания, и даже свое загадочное отсутствие в первую половину дня субботы она объяснила тем, что проспала до обеда. Тома такой ответ вполне устроил, однако не заметить рассеченную бровь он никак не мог. Александрия запихала ложку с пюре в рот и выкатила на парня глаза, не говоря ни слова. В голове завертелись шестеренки, очень медленно и со скрипом, потому что понедельник — день тяжелый, и с этим трудно поспорить. — Я же сказала тебе, — она принялась говорить с набитыми щеками, и Том наклонился ближе к ней, чтобы разобрать её речь в этом непрекращающемся шуме. — Упала с кровати и ударилась о тумбочку. — Не могу поверить, что человек, который расстреливает все мишени меньше, чем за минуту, может быть настолько неуклюжим. — Тебе-то что? Том пожал плечами и отвернулся. Выглядел он неважно. Мрачнее и молчаливее обычного, словно какие-то муки совести грызли его изнутри, однако лишь одного взгляда на его вдруг побледневшее лицо хватило бы, чтобы понять, что не все в порядке. Сеанс психотерапии Александрии устраивать не хотелось, однако внутри что-то неприятно кольнуло, когда она, поднявшись из-за стола, посмотрела на его темную макушку. — Давай перед сном прогуляемся вокруг спортивной площадки, — тихо предложила она, сжимая тарелку в руках. — Ого, чем я заслужил такую честь? — вдруг оживился Том, подняв свои чистые голубые глаза на девушку. — Ещё скажешь что-нибудь, и никуда не пойдем! — зашипела Лихтенберг. — Я зайду за тобой. Не усни только раньше отбоя. — Так точно! — отсалютовал Том и вновь принялся за свой ужин.

***

В ожидании Вайскопфа, Александрия пребывала в полном одиночестве, расположившись на мягких матах в центре зала. Она крутила телефон в руках, думая о том, стоит ли звонить маме и беспокоить её лишний раз. Сейчас, когда из окон за спиной пробивались лучи закатного солнца, рыжими полосами укладываясь на каменные пол и стены, она вдруг ощутила на себе то самое чувство усталости и одиночества, которые смешались внутри неё, словно дешевый алкоголь с соком в бокале. И хоть начало недели не было таким изнуряющим, ей все равно было тяжело дышать. Голову тянуло вниз, и она отчаянно боролась с желанием прилечь на маты и поспать лишние десять минут перед занятием. И, когда она уже начала опускаться, телефон вдруг зазвонил. Она тут же подскочила на ноги и ответила на входящий звонок. С другого конца раздался голос дяди Тобиаса. — Привет, малыш, ты как? — его голос чуть дрогнул, и девушка насторожилась. — В порядке, — отрезала Лихтенберг в своей привычной манере, чуть поведя плечами и стряхнув с них резко накатившую усталость. — А ты? Что-то случилось? Почему ты звонишь? Он замолчал. Александрия отошла к гимнастической стенке и свободной рукой вцепилась в деревянную перекладину, готовясь услышать плохие новости. — Это насчет Марлен. Я уже сообщил твоей маме, но решил, что тебе тоже стоит знать. — Что такое? — её голос вдруг стал неестественно низким, а вся она сжалась и напряглась. — Ты ведь знаешь, что я смог найти место в клинике в Вене? — Да, конечно, мама сказала мне. — Я говорил с врачами, — он запнулся и повторил сказанную фразу вновь, — я поговорил с ними, и прогнозы… Прогнозы… Он вновь замолчал. Александрия ощутила, как в груди закипало негодование и страх, языки пламени неприятно лизали внутренние органы, выжигая весь кислород. Девушка нахмурилась и сильнее сжала перекладину. За спиной гулко хлопнула дверь, но она, казалось, даже не услышала этого, потому что уши вдруг наполнил звук тяжелого биения сердца. — Ну же, Тобиас! — она чуть повысила голос. — Это детский туберкулез, Александрия! — вдруг выпалил он на одном дыхании. — Он практически не поддается лечению и практически всегда летален. Врачи вряд ли смогут помочь, их прогнозы оставляют желать лучшего. К тому же, ты ведь понимаешь, цены на лекарства нынче нам не по карману. Да и достать их в условиях военного режима практически нереально. Она шумно и резко выдохнула, и легкие вдруг сжались, не давая сделать новый вдох. Разгорающееся в груди пламя в миг потухло, оставляя после себя кучку черного пепла и сухое чувство пустоты. Она могла бы заплакать, но вместо этого ощущение обжигающего отчаяния сменилось резкой ледяной болью, будто ей только что дали под дых. Александрия отпустила деревянную перекладину на гимнастической стенке и медленно осела на пол, так, как оседает пепел после пожара. Больно закусив губу, она зажмурилась, сдерживая желание закричать и бросить этот чертов телефон куда-нибудь в сторону, дабы разбить вдребезги и забыть этот разговор, вычеркнуть его из жизни навсегда. Приложив кулак к губам, она обернулась и осторожно подняла глаза. В свете лучей заходящего солнца стоял Фридрих, тактично дожидавшийся Александрию. Он выглядел несколько отстраненно, словно витал где-то высоко в своих мыслях, глубоко обеспокоенный сложившимся порядком вещей. Он видел её, но, кажется, не слушал. — Александрия, ты в порядке? — раздался дрожащий голос в телефоне. — Мне нужно идти, — она поднялась с пола и сбросила вызов. Внутри все сместилось. Ни одно ранение, ни один ушиб или царапина не приносили столько боли, как только что завершенный звонок. Александрия могла бы ещё долго сидеть в тени на полу, кусая губы и глотая собственные эмоции, разжевывая их и выплевывая вместе с обожженными горечью внутренними органами, но дать слабину в присутствии постороннего человека, а тем более капитана, она не могла. Она знала, что сейчас, как и всегда, воспользуется уже заученной стратегией — сделает вид, что все в порядке. Потому что так удобно. Потому что так она привыкла. Девушка положила телефон на подоконник и подошла к Вайскопфу, который продолжал смотреть на вид из окна, словно очарованный чем-то. В солнечных лучах его лицо не казалось таким острым. Даже скулы, и те округлились в теплом рыжеватом свете. — Все хорошо? — наконец, он опустил свои глаза на неё. Его взгляд не выражал практически ничего, но веяло от него какой-то искренней заботой и теплотой, словно в этих голубоватых глазах были заточены все хорошие вещи этого прогнившего мира. — Да, — солгала она. — Давай не будем терять время. Что именно ты хотел? — Ты все делаешь неправильно. Если хочешь продлить себе жизнь, тебе нужно научиться защищать себя, — он снял мундир и, сложив его на скамье, закатал рукава на идеально белой выглаженной рубашке. — Техника ведения ближнего боя — крайне необходимый навык, которым должны обладать все солдаты. Даже если они служат не на периферии. — Я уже поняла, что я нихера не умею, — недовольно фыркнула она, ступая на маты. — Лихтенберг, не вижу твоего боевого настроя, — неожиданно строго произнес он. — В жопу боевой настрой. Объясни, что я делаю не так, — огрызнулась она, плюхаясь на маты и вытягивая ноги. — Ты не пользуешься своими преимуществами. — Какие преимущества? Я, блять, ростом не вышла, и с комплекцией беда, сраные гены, что поделать! — Не выражайся, — цокнул Фридрих. — Это и есть твои преимущества, и тебе нужно научиться их использовать. Поднимайся. Он ступил на маты и тут же принял боевую стойку. Александрия, молниеносно среагировав на движение, тут же заняла свою позицию и сжала руки в кулаки. В теле не было никаких сил, но, переступая через себя в сотый (тысячный) раз, она напустила на себя серьезный сосредоточенный вид и впилась взглядом в офицера. Он тут же сделал несколько широких шагов в её сторону, завершая их резким выпадом. Александрия отскочила в сторону. По телу разливался адреналин. — Твоя комплекция делает тебя гораздо более сложной мишенью. На твоей стороне скорость и ловкость. Преврати свои слабости в сильные стороны, — он сделал ещё один выпад, однако Александрия перехватила его руку. — Отлично. Он отстранился и потянулся. Несмотря на свой рост, Фридриха трудно было назвать крупным. Он отличался довольно подтянутым телосложением, в нем идеально сочетались аристократичная грация и изящность с военной силой и грубостью. Немногие солдаты могли похвастаться таким, чаще всего большинство старались делать упор на физическую силу, но для Фридриха, как и для Александрии, такой вариант не подходил. Лучшего учителя ей не сыскать. Именно Фридрих мог научить её грамотно вести себя в бою, ведь он прекрасно знал, что отсутствие груды мышц — не всегда недостаток. — Ты маленькая и легкая, уворачивайся от ударов, следи за противником и используй его же силу против него, — он чуть потянул спину и вновь занял позицию. — Ещё раз. Со стороны могло бы показаться, что схватка совершенно неравная. Маленькая слабая Лихтенберг, которая совершенно не знала, куда девать себя, то и дело уклонялась от редких ударов капитана. Однако, привыкнув к темпу, она даже смогла сделать несколько ответных ударов, и даже почти уронить противника, превосходящего её во всем, на маты. В конце концов, ощутив уверенность и силу, ей наскучила эта игра. Александрия в очередной раз отскочила в сторону и уперлась ногами в маты, прижимая кулаки к себе. — Это все, на что ты способен? — огрызнулась она. — Я вижу, что ты поддаешься мне. Прекращай. — Я не собираюсь калечить тебя, Лихтенберг, — отозвался офицер. — Да что это за детский сад?! Ну же, капитан Вайскопф, я так ничему не научусь, если ты будешь и дальше продолжать обращаться со мной, как с пятилетним ребенком! Он усмехнулся и зафиксировался в боевой стойке. Александрия сделала резкий выпад вперёд, однако Фридрих тут же отступил на шаг назад, одновременно с этим отвечая на удар девушки ловкой контратакой, а в следующее мгновение выводя её из равновесия и сбивая на пол ногой. Александрия шумно плюхнулась на маты, вновь встала на ноги и сделала ещё несколько ударов, впрочем, все мимо. Не прикладывая особых усилий, Фридрих резко повалил её на спину, и девушка зашипела от боли, сковавшей её и без того напряженные мышцы. Он держал её прижатой к матам в течение нескольких секунд, пока не получил ответный удар по скуле. Это случилось неожиданно для него. Ведомая внутренним инстинктом, Александрия, сосредоточив оставшиеся силы в руке, резко выкинула её вперёд, попадая точно в цель. Словно ошпарившись кипятком, Вайскопф отскочил назад и позволил девушке подняться на ноги. Она выглядела более чем злой, но тяжелое хрипящее дыхание выдавало в ней усталость. Она была вымотана, и все последние силы, которые остались в её измученном теле, девушка вложила в ответный удар. Отряхнувшись от пыли, Александрия распустила убранные в хвост волосы и сфокусировалась на дыхании. Внутри все ещё болело сильнее, чем снаружи. Она отвернулась от потускневших солнечных лучей и спустилась с матов на пол. — Ты молодец. Думаю, пару раз в неделю стоит проводить с тобой индивидуальные занятия, — Фридрих говорил отрывисто и шумно, быстрыми нервными движениями раскатывая рукава рубашки. — Лихтенберг, ты меня слушаешь? Она уже стояла у выхода, когда услышала прямое обращение. Развернулась на каблуках сапог и отрешенно посмотрела Фридриха. Он все ещё выглядел таким же мягким, как и до спарринга, но уже более уставшим. Русые прядки обыкновенно идеально уложенных волос спадали на лоб, на котором пробивались еле заметные капельки пота. И хоть применять всю свою силу все-таки не пришлось, длительность тренировки вымотала и его тоже. — Александрия, что случилось? — он подошел к ней, по пути захватив черный офицерский мундир. Она могла бы сломаться прямо сейчас. Рассыпаться, смыть с лица маску уверенности и храбрости, исчезнуть в собственном страхе. Александрия смотрела, как его обеспокоенный взгляд изучает её побледневшее лицо, но ничего не говорила. Силы покинули её ещё до того, как началась тренировка, но сейчас девушка вдруг ощутила такую тяжелую слабость, что её плечи невольно опустились вниз, а взгляд поник. Никто из них не решался заговорить, и когда Фридрих протянул к ней руку, намереваясь произнести слова поддержки, Александрия вдруг юркнула в дверной проем, напоследок бросив лишь «я устала». Она растворилась, захлопнула за собой дверь, оставив после себя лишь поднявшуюся в воздух пыль, которая с невесомой легкостью танцевала в тусклом свете. Тишина наполнила спортивный зал и все нутро Фридриха, который вновь ощутил себя покинутым, оставленным где-то на краю вселенной. Он провел ладонью по ручке двери и вздохнул, не решившись последовать за девушкой. Вечерний холод медленно пробирался в огромное пустое помещение, солнце наконец зашло, и тишина окончательно возглавила этот ночной парад спокойствия и немого отчаяния.