От Зальцбурга до Берлина

— Ну, сколько раз капитан возил тебя на своем Porsche? — ехидно произнес Том, подбегая к Александрии. — Я тебя сейчас ударю, серьезно, — прошипела Александрия, завязывая шнурки на ботинках. — Побереги силы до экзамена! Над головой — высокий темно-серый потолок, а под ногами — холодный пол. Неделя обещала быть тяжелой, понедельник наглядно продемонстрировал это. После того, как Штраус объявил начало подготовки к промежуточным экзаменам, все курсанты будто слетели с катушек. Спортивный зал постоянно был забит людьми, на стрельбище ещё никогда не было так шумно, а на площадке снаружи будущие солдаты активно нарезали круги. Александрия подошла с умом к собственным силам. Утром — разминка, днем — основные тренировки, после обеда — стрельба, по вечерам — индивидуальные занятия. Она давала себе перерывы, не рвалась вперёд всех, потому что знала — экзамен ничего не решает. Никто не выставит её отсюда, даже если результаты будут неутешительными. Понедельник прошел быстро, а вторник, казалось, тянулся вечность. Закончив со шнуровкой на ботинках, Александрия поднялась со стула и, махнув рукой, позвала Тома за собой. Поспав после обеденного перерыва заслуженные полчаса, она направилась на стрельбище, прихватив заодно и своего друга. Трещал он без умолку, но со временем это перестало злить. Александрия иногда норовила заехать ему локтем в бок, чтобы тот заткнулся ненадолго, но Том постоянно уворачивался с необычайной ловкостью. — Ты же не собираешься на периферию? — с надеждой в голосе произнес Том, останавливая её перед дверью на стрельбище. — Не хочу, чтобы ты уезжала. — А ты? Что насчет тебя? — ответила она вопросом на вопрос, не желая втягивать парня в свои размышления. — Я останусь. Надеюсь, меня возьмут в СБВ после окончания обучения. Хочу пойти по стопам матери. Она кивнула. Холодный металл опалил кожу, когда Александрия обвила пальцами ручку двери. На стрельбище уже было чуть больше десяти людей. Первым в глаза ей бросился Штраус, бегающий от одного курсанта к другому, давая какие-то советы и наставления. Он выглядел, впрочем, как и всегда, взвинченным и раздраженным. То и дело поправлял фуражку на голове, которая постоянно съезжала на лоб, предавая его виду некоторую гротескность. Том крутился рядом, не отходя от Александрии ни на шаг. С оружием в руках она выглядела куда более грозной, однако избежать нежелательных перепалок не удалось. Гадкие комментарии то и дело сыпались в её адрес, пока девушка раскладывала снайперскую винтовку. В конце концов отвечать на каждую реплику было совершенно бессмысленно и утомительно, к тому же Штраус то и дело направлял взгляд своих маленьких строгих глаз на Лихтенберг, молча давая ей понять, что он не потерпит от неё каких-либо выходок в учебное время. Она с досадой фыркнула и сдула прядку волос с лица, заряжая винтовку. — Смотрите и любуйтесь, — прошипела она себе под нос, опуская голову на приклад. Череда выстрелов прозвучала в воздухе, сливаясь с шумом голосов, щелчками затворов и топотом сапог. Интервал между выстрелами едва ли был заметен для поглощённой стрельбой девушки. Она лишь вымеряла расстояние до мишеней, в голове представляя, как превращает их в решето. Том начал было что-то говорить, но, не отрываясь от прицела, Александрия подняла вверх указательный палец, призывая друга к тишине. Напряженные, словно окаменевшие, тонкие мышцы перекатывались под её кожей, отчего её и без того острые плечи стали выглядеть совершенно несуразно, будто начинающий скульптор только-только выбил силуэт в камне, с которым ему ещё предстояла работа. На стрельбище вдруг повисла тишина. Когда Александрия, наконец, поднялась и повела ушибленным от отдачи плечом, она ощутила на себе пристальные взгляды окружающих. Она осторожно бросила удивленный взор на присутствующих курсантов. Парень, который до этого с усмешкой наблюдал за её неловкими и медленными движениями рук, раскладывавших винтовку, молча стоял, сжимая в руках револьвер. Его глаза наполнились злобой и завистью одновременно. — Ну и что вы вылупились? — подал голос Штраус. — Учитесь стрелять у девчонки! Пока вы дурака валяли весь месяц, Лихтенберг научилась стрелять из снайперской винтовки! Бездельники! И тебя это тоже касается, бестолочь! — он указал пальцем на стоявшего позади девушки Тома. — Лихтенберг, молодец, — он кротко кивнул ей и отвернулся к другим курсантам. Она хотела улыбнуться, но внутри что-то вдруг сковало её. Долгие завистливые взгляды все ещё скользили по ней, и избавиться от ощущения нежеланной популярности Александрии захотелось как можно быстрее. Она вылетела за дверь, прижалась к стене и шумно выдохнула. Из проема вслед за ней вынырнул и Том, запуская ладонь в чуть лохматые волосы. — Это было быстро. Я могу пошутить? — с надеждой в голосе произнес он, но вместо ответа получил толчок кулаком в грудь. — Понял. Ты в порядке? — Не люблю вот это все… Поэтому я всегда хожу на стрельбище одна. Вчера такого столпотворения там не было, — проворчала Александрия, поддевая носком ботинка валявшийся на полу камешек, который наверняка в помещение попал благодаря чьей-то подошве. — Знаешь что? — она повернулась к Тому. — Что? — Давай устроим ещё один перерыв. Попьем чай. А потом вернемся сюда, может хотя бы Штраус свалит. Только подожди меня здесь, я до казармы дойду, свитер накину. — Прекрасно, жду твоего возвращения! Она выскочила на улицу и короткими перебежками понеслась к женской казарме. Как и снаружи, внутри её поджидал предательский холод. Она поежилась, потерла руки друг об друга и опустилась на пол, вытаскивая сумку из-под кровати. Внутри лежало не так много вещей, в том числе старый дедушкин безразмерный бордовый свитер с рваными растянутыми рукавами. Она заправила его в штаны и уже собралась уходить, как вдруг телефон, лежавший обыкновенно на дне сумки (когда не стоял на зарядке) вдруг зазвонил. Александрия метнулась к нему, раскидывая вещи и доставая его из своего старенького пальто. На светящемся экране всплыло имя любимого дяди, но радости от его столь неожиданного звонка девушка не испытала. Вместо этого она, сглотнув, настороженно ответила на звонок, прошептав лишь тихое «привет». Раздавшийся в трубке голос Тобиаса оборвал последние ниточки надежды, протянувшиеся в душе Александрии. — Марлен умерла, — дрожащим голосом, с трудом проговаривая буквы, произнес мужчина. Александрия выронила телефон из рук.

***

Том носился по корпусу, заглядывал во все кабинеты, словно напрашиваясь на дополнительные часы огневой подготовки за свою беспардонность. На этаже громко хлопали двери и разлетались в стороны его неловкие извинения, пока он, в очередной своей попытке отыскать помощь у кого-нибудь из старших по званию, не наткнулся на спешно идущего по коридору капитана Вайскопфа. Тот с увлечением разглядывал пол под своими сапогами и даже не заметил, как мельтешивший по этажу Том случайно врезался в него. Фридрих резко затормозил, испуганно вздрогнув и опустившись с небес на землю. Вырванный из своих мыслей, он вдруг изменился в лице, нахмурился, помрачнел. Губы сжались в тонкую линию, а пронзительный взгляд скользнул по ошарашенному лицу курсанта. — Капитан Вайскопф!.. Сэр… Извините, прошу прощения… Я не заметил вас, извините!.. — Что вы здесь делаете? Разве у вас нет занятий? — он возобновил шаг и вновь опустил взгляд в пол, словно вычерчивая плитку под ногами всевозможными узорами. — Сэр, там Александрия… Я думаю, вам стоит поговорить с ней. Она уже целый час бегает на спортивной площадке снаружи, а там ведь дождь. Я пытался убедить её вернуться внутрь, но, сэр, она напрочь отказывается. Я думаю, с ней что-то не так. Она очень расстроена, но я не понимаю, чем. Вы можете… Вы же можете? Вы вроде с ней знакомы… То есть, конечно, вы знакомы, боже, какой я дурак… Это очень глупая просьба, о чем я думаю? Фридрих остановился. Хотел отказаться, ведь у него есть дела поважнее, чем разбираться с какой-то курсанткой. Но он остановился. Том все тараторил без умолку, пока офицер наконец не рыкнул на него от раздражения. Парень замолчал и поник, пряча взгляд от старшего по званию. Фридрих колебался ещё несколько секунд, и хоть в голове уже загорелась тревожная неоновая табличка под названием «у меня нет на это времени», он тяжело вздохнул и кивнул Тому. В эту секунду где-то внутри все перекрутилось в узел и тут же разошлось по швам. С треском. — Я поговорю с ней. Возвращайтесь к занятиям. Он поспешил выйти наружу. Не позаботившись даже о зонте, Вайскопф нырнул прямо в стену дождя. Волосы, мундир, рубашка – все тут же намокло. Это был самый настоящий ливень. Небо, казалось, наконец разверзлось, обрушивая на восточников весь свой гнев и отчаяние. Маленькая худая фигура, мелькавшая где-то вдалеке, зацепила его взгляд. И хоть разглядеть её через частые капли дождя было практически невозможно, Фридрих знал, что это Александрия. И, если верить словам Тома, то находится она здесь уже около часа. Он быстро сократил расстояние до спортивной площадки и остановился рядом с гимнастической стенкой. Ему казалось, что он слышал, как хлюпает под ботинками девушки вода, размывая землю в грязь. И хоть бежала она далеко, на противоположной стороне внешней беговой дорожки, огибая площадку, и вряд ли видела самого капитана, он все равно отчетливо слышал это хлюпанье, будто доносилось оно прямиком из его головы. Она выглядела не просто уставшей. Она была изнуренной. И даже невооруженным взглядом можно было легко заметить, как тяжело ей давался каждый шаг. Она задыхалась, легкие опалял холодный воздух, отчего казалось, что они вот-вот разорвутся, но Лихтенберг продолжала бежать в надежде что физическая боль заглушит кричащие отравляющие мысли в голове. Девушка сильно испугалась, даже чуть вскрикнула, когда ощутила, как чьи-то руки схватили её за плечи. Она развернулась, и, поскользнувшись, упала в лужу. Перед глазами все поплыло, и она не сразу поняла, что именно произошло. В ушах так громко стучала кровь, что Александрия не слышала ничего, кроме тяжелого шума дождя. — Нет, нет, поднимайся. Нельзя так резко останавливаться после бега, — строго произнес Фридрих, поднимая её на ноги, и, придерживая за локоть, медленно повел девушку в сторону казармы. — Ты не вовремя, — огрызнулась Лихтенберг дрожащим голосом, отходя от офицера. Вода стекала по её лицу, волосы, которые из-за влаги казались почти черными, липли к её впалым щекам и скулам, а метающийся из стороны в сторону взгляд говорил о внутреннем беспокойстве. Она дрожала то ли от страха, то ли от холода, то ли от всего вместе. Одежда, сырая насквозь, была такой тяжелой, что Александрия отчетливо ощущала, как её тянет к земле. Она провела ладонью по лицу, в надежде вытереть его, однако уже через минуту оно вновь окрасилось россыпью капель дождя. Александрия еле слышно шмыгнула носом и, сложив руки на груди, возобновила шаг. — Лихтенберг, ты в порядке? — мягко произнес офицер, однако его реплика тут же разбилась о шквал криков и возмущений. — Я не собираюсь с тобой говорить! Не сейчас, понятно? Я устала, я хочу побыть одна! Черт возьми, со мной все в порядке, просто мне нужно время! — вдруг выпалила она, ускоряя шаг. — По-твоему, бегать под дождем — хорошая идея? — непривычно строго произнес он, никак не ожидая, что все свое раздражение девушка вывалит на него. — Какая тебе-то разница? — зарычала она, резко затормозив и развернувшись к Фридриху. — Как минимум, мне нужно, чтобы все мои курсанты были здоровыми, а если ты из-за своей упертости подхватишь простуду, хуже будет только тебе. — Ты даже… Ты даже не знаешь, в чем дело! — Так будь добра, объясни, — он нахмурился. Вайскопф хотел подойти ближе, но перед ним словно возникла невидимая стена. Он стоял ровно, почти не двигаясь, и в упор смотрел на трясущуюся девушку. Их разделяли какие-то жалкие пять шагов, однако Фридрих, как бы сильно ему не хотелось уменьшить это расстояние, продолжал неподвижно стоять на месте, наблюдая, как внутренний стержень Александрии медленно ломался прямо у него на глазах, перетираясь в пыль. — Моя сестра, она, — в горле на секунду встал ком, — она умерла и… Я пока не знаю, что мне делать, я даже не говорила со своим дядей. Он сообщил мне об этом, и я просто сбросила звонок. Она поникла. Шмыгала носом, все время трогала свое лицо, словно опасаясь, что оно может рассыпаться и превратиться в мраморную пыль. Голос был напряжен, он дрожал, но, словно не позволяя себе окончательно развалиться под тяжелыми потоками воды, она не плакала. Ощущение ещё обжигающей боли внутри медленно расползалось по всему телу, волнами накатывая и забирая остатки сил девушки. Александрия еле стояла на ногах, она больше не смотрела в глаза офицеру, словно его и вовсе не было здесь. Но, когда она подняла глаза, он стоял уже в паре шагов от неё, растерянно вглядываясь в её измученное отчаянием лицо. Фридрих вновь неожиданно сократил расстояние между ними, отчего Александрия инстинктивно отстранилась назад, заставляя мужчину смягчить его резкие ломанные движения, однако не прошло и мгновения, как он уже более аккуратно обвил своей рукой её плечи и повел в сторону парковки. Дождь барабанил по стеклам автомобиля, и даже шуршание радио не могло перекрыть его. Фридрих все искал нужную волну, в надежде найти ту самую, по которой обычно крутят классическую музыку, однако Александрия убрала его руку от гарнитуры и выключила звук, погружая их в нарушаемую лишь дождем напряженную тишину. — Что ты собираешься делать? — после нескольких минут молчания Фридрих наконец подал голос. — Не знаю. Думаю, мне нужно на похороны поехать… Черт, у меня даже денег на билет нет, — она вновь шмыгнула носом и, пытаясь скрыть усилившуюся дрожь, сильнее закуталась в куртку. — Это не проблема. Я все устрою. Сколько дней тебе необходимо? — Фридрих, прекрати… Она спрятала лицо в ладонях и глубоко вздохнула. Её голос дрогнул, она вся вдруг сжалась и стала меньше, стала почти невидимой. В тот момент ей хотелось если не провалиться под землю, то хотя бы зарыться в неё с головой. Внутри не осталось ничего, кроме ужасающей пустоты, холодной и колючей, а снаружи все тело обратилось в мрамор. Александрия не двигалась, и лишь легонько вздымающиеся плечи и грудь говорили о том, что она все ещё дышала. Александрия никогда не лишалась никого. Подобные переживания были ей чужды, и девушка никак не могла понять, на что так похоже это всепоглощающее и сжирающее её изнутри чувство, словно от тебя отсекли кусок мяса наживую. Если бы у неё был выбор, она бы лучше лишилась ноги или, к черту, руки. Ей было холодно, ужасно холодно, и даже несмотря на присутствие рядом Фридриха, она все ещё ощущала себя закованной в лед. «Марлен умерла». Она даже не была уверена, что это реальность, а не очередной ночной кошмар, который слишком затянулся. До последнего она пыталась убедить себя в том, что это не взаправду, что её маленькая сестренка где-то там в Вене, в больнице под наблюдением врачей. Что о ней заботятся, а дядя навещает каждый день. Что она познакомилась с другими маленькими ребятками, и каждый вечер они читают книги, забравшись под одеяло с фонариком. Яркие изображения сменились мрачным кладбищем, украшенным надгробиями. — Боже, — она выдохнула. — Господи. Я не знаю, что мне делать, Фридрих. Я просто не знаю… — Я отвезу тебя к себе, ты замерзла и устала. Сейчас ты выспишься, а завтра ты позвонишь своему дяде и узнаешь, когда похороны, чтобы я смог уладить вопрос твоего отсутствия, — он говорил это размеренно, но холодно, и этот строгий тон пугал даже его самого. Фридрих просто не мог поверить, что ему приходиться говорить все это. Он сам был на месте Александрии, он как никто другой прекрасно понимал, через что она проходит, но в груди все щемило и болело от несправедливости. Никому и никогда он не пожелал бы пережить потерю близких, потому что это самое ужасное и уродливое, что есть в мире. Огромное горе, от которого просто так не избавиться, которое не отмыть ни мылом, ни отбеливателем. Когда его сестра, София, и мать погибли, он узнал это от своего отца. И все, чего ему хотелось в тот момент, чтобы его оставили в покое. Йозеф, который всю ночь просидел под дверью его комнаты в общежитии для учеников интерната, ситуации никак не помогал. Да и что мог четырнадцатилетний мальчишка сделать, чтобы помочь своему другу, который в один момент лишился самых близких людей в своей жизни? Фридрих помнит, как прорыдал всю ночь, не впуская к себе никого, не отвечая на звонки и сообщения, а на следующее утро и вовсе убежал с занятий, весь день провел на туманном берегу реки, запуская блинчики на воду. Он хотел быть один. И он был. И именно это он и собирался дать Александрии. Он осторожно вырулил с парковки и направился в сторону своего дома, как вдруг Александрия, на удивление, довольно громко заявила: — Нет, давай в бар. — Ты серьезно? — Похоже, что я сейчас в настроении шутить? — рыкнула на него Александрия, сползая по спинке сиденья. — Это не самый лучший способ… — Блять, Фридрих, — вспылила она, но тут же поникла, отводя взгляд в сторону. — Я прошу тебя. Он кивнул и, проехав несколько метров, развернул машину.

***

Перед Александрией на барную стойку опустился стакан с виски, в котором льда было больше, чем самого напитка. Она, шумно выдохнув, приложила стакан к губам и сделала два крупных глотка, после чего, сморщившись от горечи заигравшего на языке алкоголя, отодвинула стакан от себя. Откашлявшись, она повторила действие. Голова уже через несколько не самых приятных минут пошла кругом. — Я ненавижу свою жизнь, — с желчью в голосе сказала она, крепко сжимая в пальцах стакан. — Я не должна быть здесь, я должна была быть с ней, с семьей. Черт. Она допила и попросила бармена повторить. Все это происходило так молниеносно в её глазах, пока время, наконец, не застряло в какой-то определенной точке. Александрия словно оказалась в вакууме, изолированная от собственных мыслей и чувств. Душа, если она есть, наверняка просто-напросто онемела. Она больше не чувствовала ничего. Ни горечи, ни холода, ни опаляющей боли. Ни-че-го. Она повернулась к Фридриху. С его обыкновенно идеальных уложенных русых волос сейчас капала вода на стойку, а сам он, будто бы забыв обо всем, смотрел куда-то сквозь Александрию неживым взглядом. Она щелкнула у него перед носом пальцами, и мужчина встрепенулся. Его взгляд скользнул по рыжему дереву и остановился на тонких маленьких ладонях, сжимавших уже третий стакан. — Как должно ощущаться опьянение? — вдруг спросила девушка, подставляя кулак под подбородок. — Ты плохо себя чувствуешь? Что-то не так? — спохватился капитан, стирая дождевые капли со стойки. — Не, — она мотнула головой. — У меня лицо как будто онемело. Она задумчиво покусала нижнюю губу, сделала маленький глоток и вновь сморщилась, словно только что сжевала дольку лимона. — Ты поедешь со мной? — вновь подала голос Лихтенберг. — Куда? — В Вену. На похороны. Фридрих порывался сказать, что не сможет этого сделать. В конце концов, здесь осталось ещё много незаконченных дел, и он должен был в четверг присутствовать на совещании в оппозиционном штабе. Его здравый смысл, просмотрев все пункты, сделал вполне категоричный выбор: необходимо было остаться в Берлине. Он вспомнил себя. На похоронах матери и сестры он наблюдал за тем, как пустые гробы опускали в землю, ведь тел так и не нашли. Сюрреалистическая картина навсегда отпечаталась у него перед глазами, и он до сих пор время от времени вспоминал эти ужасные кадры. Тогда он не хотел, чтобы с ним был кто-то. Даже присутствие отца было болезненным для Фридриха. Словно человек, по вине которого погибли люди, пришел почтить их память. В тот день Вайкопфу казалось, что он был единственным, кому было не все равно. — Послушай, я… — Пожалуйста, — она посмотрела на него. В эту секунду Александрия не была похожа на саму себя. Сломленная, разбитая, ужасно пьяная и подавленная, растерявшая все свои принципы где-то в третьем (или уже четвертом) стакане виски. — Пожалуйста, — повторила она. Никогда никого не проси ни о чем — правило, которому Лихтенберг обыкновенно следовала, но сейчас пренебрегла даже им. Фридрих неожиданно подумал о том, что, может, если бы он тогда позволил Йозефу поддержать его, а не оттолкнул бы, то все могло сложиться иначе. Он посмотрел на Александрию, чувствуя, как сердце внутри обливается кровью. Он не мог позволить ей переживать все это в одиночку, но и боялся, что его поддержка будет отвергнута, ведь он в свое время поступил именно так. Однако сейчас, когда Лихтенберг была буквально на грани нервного срыва, он не мог позволить себе сказать нет. — Хорошо, я поеду, — тяжело вздохнув, произнес он. Её лицо на секунду просветлело, а затем глаза покрылись тонкой пеленой из слез, блестящих словно драгоценности в свете теплых ламп, и она вновь спрятала уже красное от алкоголя лицо в ладонях. Её плечи дрожали сильно-сильно, она всхлипывала и зарывалась пальцами в сырые от дождя волосы. Она опустила руки на барную стойку и, положив на них голову, еле слышно прошептала: — Пожалуйста, отвези меня домой. Я устала. Отвези меня домой.