От Зальцбурга до Берлина

Отношения в семье Александрии всегда были непростыми. Она была совсем ребенком, когда отец ушел на войну, оставив её и младшего брата вместе с мамой, вынужденной постоянно пропадать на работе, чтобы хоть как-то прокормить семью. Шестилетняя Алекс и представить себе не могла, какие трудности жизни поджидали её в столь юном возрасте. Клеймо старшей сестры осталось с ней навсегда. Ей постоянно приходилось следить за полуторогодовалым младшим братом, когда мама отлучалась, а когда тот подрос, Александрия и вовсе проводила с ним почти все время. Она убиралась, готовила еду, училась. В школе было нелегко, потому что работа по дому сильно выматывала, и Лихтенберг никогда не отличалась хорошей успеваемостью. А вот своим скверным характером она запомнилась многим одноклассникам. У неё почти не было друзей, потому что на личную жизнь попросту не оставалось времени. Она была заложницей обстоятельств, заложницей собственной семьи. Когда с детства наблюдаешь за разрухой и упадком общества, начинает складываться особое мнение о людях и мире. Александрия знала — никому нельзя доверять, полагаться можно только на себя. Ждать помощи могло быть равносильно смерти, и потому Александрия привыкла идти сквозь жизненные неурядицы напролом, даже если это могло значить сломанные кости и мокрые дорожки от слез на щеках. Она привыкла добиваться своего. А ещё она привыкла к этому вездесущему декадансу. Политика никогда не интересовала её, она не понимала, почему мир был устроен именно так. Почему люди умирали в грязных подворотнях, а учитель истории не пришел на урок в понедельник, ведь его арестовали ещё на выходных. Почему лекарства стоили так дорого, а отовсюду с плакатов на тебя взирали грубые озлобленные лица в фуражках и военной форме. Но она привыкла к этому, и не знала, что может быть иначе. Но единственное, с чем она так и не смогла смириться, был её отец. Он был чужим человеком. Он ушел, когда ей было шесть лет, а вернулся уже тогда, когда Александрии было пятнадцать. Она не знала его, и была уже слишком взрослой, чтобы узнать его вновь. Детских воспоминаний не хватало, ведь до того, как уйти на фронт, отец пропадал на работе. А затем вернулся, неожиданно и совершенно непрошено, словно призрак из прошлого, которого на самом деле не должно было никогда существовать. Он получил серьезное ранение и был вынужден вернуться назад, чтобы восстановиться. Но он так и не смог начать все заново. И если поначалу в доме наконец воцарилась та самая загадочная семейная идиллия, о существовании которой маленькая Александрия не подозревала, то вскоре жизнь в четырех стенах превратилась в сущий ад. Мама забеременела, и рождение Марлен должно было стать хорошим предзнаменованием, но у судьбы были свои планы. Вскоре после возвращения, некогда уважаемый офицер Карл Лихтенберг запил. Топить горе в алкоголе казалось таким очевидно-глупым решением, но в тоже время таким простым, легким, доступным… Александрия возненавидела отца. Она ненавидела его каждой частичкой своей души, и эта ненависть сжирала её изнутри, превращая некогда ответственную и любящую старшую сестру в бурлящий котел ярости. Иногда ей казалось, что она не способна чувствовать эмоции помимо злости. А потом родилась Марлен. Александрия не могла представить свою жизнь без неё, но сейчас, сидя в арендованной Фридрихом машине и смотря на отражения надгробий в боковом зеркале, она вдруг ощутила, что реальность будто облила её горячей водой, и теперь её тело плавится, кровь закипает, а кожа лопается. Единственный лучик надежды в её жизни угас теперь уже навсегда. Ей больше некого любить. Ей больше не за что бороться. — Я не могу туда пойти, — прошептала она, не в силах оторвать взгляд от надгробной плиты рядом с машиной. Фридрих тревожно постукивал пальцами по рулю, терпеливо выжидая, когда Александрия соберется с духом, чтобы увидеться с семьей. Он был не в силах помочь ей сейчас, хотя ему очень хотелось. Ему было невыносимо больно наблюдать за страданиями Александрии, поскольку он сам был на её месте и прекрасно знал, какое сильное эмоциональное потрясение приносит потеря близких. Он до сих пор ощущает на себе эти отголоски прошлого. Эта боль не проходит. Но с ней можно научиться жить. Он вышел из машины, обошел её и открыл дверцу пассажирского сиденья. Александрия осторожно ступила на землю, захлопнула дверь и застыла на месте, завидев вдалеке младшего брата. В горле встал ком, но она заталкивала чувства назад в себя, прилагая все свои силы, чтобы сдержать слезы. Она старшая сестра, и сейчас ей нужно дать заботу и поддержку тому, кто младше и слабее неё. Она подбежала к брату, который, хоть и был младше на пять лет, все же был на голову выше сестры. Девушка уткнулась ему в плечо, отчетливо ощущая, как дрожь пробивает его тело. — Роберт, — выдавила она из себя, крепче обнимая брата. — Где мама? — Она… не смогла приехать. Осталась с отцом. Извини, я должен был привезти её сюда, — тихо произнес парень. — Ты ни в чем не виноват. — Я скучаю, Алекс, — ещё тише сказал брат. — Я тоже, я тоже. Все хорошо, не переживай, ладно? Все будет хорошо. Когда он отстранился от неё, Александрия тяжело выдохнула, пытаясь разложить спутанные мысли по полочкам и унять клокочущее от горя сердце. Людей пришло немного. Кое-кто из дальних родственников, некоторые друзья семьи. На кладбище было чуть больше десяти человек вместе с только что приехавшей девушкой. Она видела их силуэты вдалеке, они терялись в ещё зеленой листве деревьев, стояли, словно скрюченные статуи, склонив головы вниз и молча наблюдая за процессией. Александрию затошнило. — Где дядя Тобиас? — прокашлявшись, спросила она. Роберт молча указал рукой на столпившуюся вдалеке группку людей. — Когда ты уезжаешь? — спросил он, беря Александрию за руку. — Завтра. Он ничего не ответил. Он понял, что ей было сейчас, возможно, ещё хуже, чем кому-либо из присутствующих. Её нижняя губа чуть подрагивала, а глаза блестели, но Александрия то и дело стирала рукавом пальто подбегающие к глазам слезы. Она не хотела быть здесь. Она не могла быть здесь. Девушка сообщила Тобиасу о том, что будет присутствовать только на похоронах, а затем вернется назад в Берлин. Но сейчас ей даже не хотелось быть здесь, смотреть на маленький гроб и оплакивать утрату со всеми, выставляя чувства напоказ. Нет. Она знала, что как только останется совершенно одна, то разрыдается, словно напуганная маленькая девочка, оставшаяся без родителей в темной-темной комнате.

***

Всю дорогу до отеля она молчала. Теребила пуговицу на пальто, опустив взгляд куда-то в пол. Шнурки на ботинках развязались. Ей было противно оттого, что в такой ужасный день погода выдалась по-настоящему прекрасная и теплая. Ей было противно оттого, что люди на улицах смеялись, а она изо всех сил сдерживала накатывающий ураган чувств. Ей было противно оттого, что она жива, а Марлен нет. Как она ни старалась выкинуть из головы изображение опускающегося в могилу гроба, ничего не получалось. Слезы на глазах младшего брата и понурый вид дяди застряли в мыслях, отпечатались на подкорке жуткими картинками. В груди все сжалось и защемило от боли, и девушка, чувствуя, как кислород в легких обжигает, шумно выдохнула. Она ощутила на себе тяжелый, но мимолетный взгляд Фридриха, который, по всей видимости, пытался подобрать слова утешения, но оказался бессилен произнести что-либо. Из машины она вылетела пулей, пронеслась мимо ресепшена, сбивая других постояльцев с пути. Ручка двери, ведущей в номер, была холодная, но Александрия не почувствовала даже этого. Все, чего ей хотелось сейчас, это остаться в полном одиночестве. Но, не дойдя до своей комнаты, она разрыдалась. Громко. Болезненно. Она впилась ладонями в стоящее рядом кресло, не в силах устоять на ногах, и медленно осела на пол. Слезы катились по её щекам так быстро, что она не успевала их стирать. Ей хотелось закричать, но в легких больше не было кислорода, и все, что ей оставалось, это плакать навзрыд. На ноги её поднял Фридрих, аккуратно придерживая за плечи. Если бы не он, Александрия была уверена, она так бы и просидела на полу у кресла до самого вечера. Но, ощутив прикосновение чужих рук на себе, она вдруг задрожала от отчаяния ещё больше. И не потому, что испугалась, а потому, что поняла, как она на самом деле боится одиночества. Этот страх въелся в ребра, и ей стало ещё труднее дышать. Она всхлипывала, рыдала, тряслась, задыхалась от невыносимой реальности происходящего. Ей хотелось исчезнуть прямо сейчас. В следующее мгновенье она развернулась к Фридриху лицом и повисла на его шее, не в силах унять все сильнее накатывающую истерику. Она практически кричала от сковывающей её боли, еле успевая делать короткие вздохи. Её пальцы впились в черную ткань, и девушка всем своим существом прижалась к офицеру, пряча заплаканное лицо в вороте пальто. Вайскопф растерялся. Он чувствовал, как тяжело дышит девушка, как все её тело дрожит от отчаяния, но не знал что ему стоит сделать. Он осторожно сомкнул руки на её спине, чуть наклонившись, чтобы ей было удобнее, и позволил ей опустить голову на свое плечо. — Не уходи, пожалуйста, — дрожащим от истерики голосом произнесла Лихтенберг. — Я никуда не ухожу, не переживай, — ответил ей капитан. Ему показалось, что его сердце вдруг пронзили стрелой. Он начал задыхаться. — Нет! Нет. Не уходи, я прошу. Пообещай мне, что ты никогда не уйдешь, слышишь? Не оставляй меня, прошу, не оставляй меня одну. Не уходи, — она плакала так отчаянно и громко, что внутри все ломалось. Фридрих умолк на несколько секунд. Он прижал её к себе, чувствуя, как дрожь пробирает все тело Александрии. Он опустил правую руку ей на голову, осторожно запуская пальцы в её каштановые чуть волнистые волосы. — Фридрих, не молчи, — всхлипнула она. — Я никуда не уйду. Я обещаю.