От Зальцбурга до Берлина

Возбужденные после экзамена и переполненные эмоциями, беспокойные курсанты вернулись назад в училище. Грудная клетка Александрии все ещё ныла, но она уверенно стояла на ногах, когда всех согнали в спортивный зал. Она опиралась на Тома, преисполненная облегчения и эйфории от собственного успеха. Конечно, она могла справиться ещё лучше, но корить себя за недочеты у неё сейчас не было ни желания, ни сил. Она просто грезила о том, когда день закончится, и голова сама опустится на подушку в сладкой дреме. Помещение наполнилось громкими голосами, и все, даже проигравшая команда, с оживлением обсуждали экзамен. Однако Штраус, Вайскопф и другие офицеры сохраняли серьезное выражение лиц, молча стоя в тени, словно ожидая какого-то сигнала. Вдруг дверь распахнулась так резко, что голоса умолкли, а Александрия отлипла от плеча своего друга. Их взор устремился на двух офицеров СВБВК, которые под руки вели ещё одного курсанта. Винса. Того самого Винса, с которым постоянно ругалась Лихтенберг, и который пропал несколько дней назад. Его было почти невозможно узнать, если бы не взъерошенные рыжие волосы. Он осунулся, под глазами залегли темные круги, у него совсем не было сил стоять, и СВБшники буквально волочили его за собой. Они бросили его в центре зала прямо перед курсантами, словно мешок с мусором, и отошли к дверям. Винс закашлялся и согнулся, и только сейчас Александрия заметила, что его запястья покраснели от наручников. — Что происходит? — настороженно прошептал Том, пытаясь пройти вперёд. Александрия начала испуганно смотреть по сторонам в попытках отыскать хоть какой-то намек на происходящее в лицах других курсантов. Но все выглядели такими же напуганными и растерянными, как и девушка. Она растолкала стоящих впереди парней и встала в первый ряд. — Все вы сегодня научились многому, но остался ещё один важный урок, который вам следует преподать, — прорычал Штраус, обходя сидящего на полу Винса и становясь позади него. — Вы пришли сюда, чтобы защищать нашу Конфедерацию. Вы пришли сюда, чтобы научиться искусству войны. Вы пришли сюда, чтобы стать верными солдатами. Но, как показала практика, не все из вас находились в нашем училище по этой причине. Взгляд Александрии заметался по сторонам. Она уставилась на стоящего в углу Фридриха, замечая, как под его кожей ходят желваки от напряжения. Он не двигался, смотрел перед собой, казалось, что он обратился в статую ровно в ту же секунду, когда в помещение ввели Винса. В голову девушки начали закрадываться предположения, но она гнала их прочь, пытаясь отыскать столь желаемый луч надежды в ворохе тяжелых мыслей, которые с каждой секундой становились все более невыносимыми. Она задышала так часто, что грудина вновь заболела, а голова начала кружиться. Штраус положил свою тяжелую руку на рукоять револьвера. Александрия дернулась. — Мы не терпим предателей и изменников в своих рядах. Наше правительство делает все, чтобы жизнь населения становилась лучше с каждым днем. И только совместными усилиями мы можем положить конец этой чертовой войне! — рявкнул он, окидывая стоящих в ряд курсантов грозным взглядом. — Только сражаясь вместе мы сможем достичь поставленных целей. Вместе, а не друг против друга. Он прокашлялся в кулак и вытащил револьвер из кобуры. Щелк — и предохранитель был снят. Александрия стояла, словно вкопанная, отказываясь верить в происходящее. — Ваш друг предал вас. Он работал на жалкое сопротивление, на этих тварей, возомнивших себя революционерами. Он изменил нашим идеалам. И теперь, — Штраус приставил дуло револьвера к затылку Винса, и до Александрии донесся еле слышимый всхлип, — он должен заплатить за свои ошибки. — Нет! — Александрия выскочила вперёд, а Том попытался дернуть её за рукав формы, но не успел, как она оказалась рядом со Штраусом на опасной близости. — Не надо! Если он действительно виноват, пусть его отправят за решетку. Боковым зрением девушка заметила, как Фридрих подошел ближе, напряженный и напуганный так же сильно, как и она. Штраус медленно повернулся лицом к курсантке, но палец с курка не убрал. — Хочешь быть рядом с ним? Пожалуйста, — холодно и отрешенно прошипел Штраус, так, словно не в его руках сейчас находилась человеческая жизнь. — Лихтенберг, отойди, — раздался спокойный голос Фридриха со стороны. Том вышел вперёд, схватил её за локоть и затолкал назад в толпу курсантов. Воздух в легких теперь казался раскаленным, и Александрия не могла сделать вдох. Она оттянула воротник формы, чувствуя, как рассудок медленно покидает её тело. Это все сон, пыталась убедить она себя. Это все понарошку. Сейчас она проснется в женской казарме и отправится на завтрак вместе с Томом, по дороге обменявшись любезностями с Винсом. И он будет таким же веселым и язвительным, как и всегда. — Вы должны понять, что мы не прощаем ошибок. Мы не прощаем предателей, — холодно произнес Штраус, дулом надавливая на затылок курсанта. Александрия заглянула в его истощенное веснушчатое лицо, а затем они встретились взглядами, лишь за секунду до рокового момента, и по его губам она успела прочитать «прости». Грохот от выстрела наполнил помещение, и кровь фонтаном хлестнула на серый пол. Безжизненное тело упало на бетон, продолжая заливать все вокруг себя алым. Пуля прошла насквозь, разворотив голову паренька и превратив его в кровавое месиво, на которое было невозможно смотреть. Неприятный металлический запах крови ударил девушке в нос, и она, почувствовав, как к горлу подступает ком желчи, растолкала курсантов и выбежала на улицу. Внутри все свернулась в огромный пульсирующий узел, который разрывал тело девушки на части изнутри. Её крутило, тошнило, но она лишь сгибалась в сухих рвотных позывах, выплевывая на землю слюну и давясь воздухом. Мир накренился, все закружилось, и она опустилась на четвереньки, ногтями впиваясь в землю. Она все ещё чувствовала этот мерзкий запах, так, словно это была её собственная кровь, комками скапливавшаяся на языке. Она царапала землю и кашляла так громко и тяжело, что горло могло вот-вот разойтись по швам. Чей-то до безумия знакомый голос звал её издалека, а затем прозвучал совсем близко, прямо над ухом, но она все равно слышала его плохо, так, если бы она находилась под огромной толщей воды. Чьи-то руки мягко опустились ей на плечи, и она задрожала всем телом, сгибаясь в очередном рвотном позыве, на этот раз выплевывая изо рта комок желчи. Она не могла сделать вдох. Она сидела на земле и задыхалась, а перед глазами стояли брызги крови. Такие яркие, что их невозможно будет стереть из памяти. Мерзость, отвращение, страх и отчаяние смешались воедино, не оставляя в сознании места рациональному и критическому мышлению. Она захлебывалась воздухом, содрогаясь всем телом, пока не ощутила тепло, исходящее от другого человека. Фридрих, сидевший рядом с ней на земле, крепко прижимал задыхающуюся и измученную курсантку к себе, продолжая повторять её имя. — Все хорошо, это я. Александрия, ты меня слышишь? Александрия? — мягко шептал он, уложив её голову себе на грудь. — Я не… Я не понимаю… Не хочу, — бормотала она, продолжая задыхаться от накатывающей на неё паники. — Успокойся, все хорошо. Тебе нужно успокоиться, слышишь меня? Давай, вставай, — он принялся подниматься, не разжимая объятий, но и не сдавливая её, словно боясь сломать или причинить девушке боль. — Вот так. Осторожно. Идем. Она цеплялась за его мундир так крепко, что костяшки на пальцах начали белеть. Хлопнула дверь машины, а затем и ремень безопасности, а она все в том же шоковом болезненном состоянии, не в силах сделать глубокий вдох. Запах крови. Вид крови. Труп. Так быть не должно. Это неправильно. Александрия смотрела на свои руки и грязь под ногтями, но все, о чем она могла думать, это мертвый курсант, лежащий в собственной луже крови с простреленной головой. Она бы заплакала, если бы могла, но все слезы были пролиты ещё тогда, на кладбище, и теперь ей оставалось лишь жадно хватать ртом воздух в попытках вернуть блуждающее где-то сознание на место. Фридрих вел машину непривычно неаккуратно, нервно, постоянно поглядывая на сверлящую пустоту перед собой Лихтенберг. Он видел, как быстро и рвано вздымается её грудная клетка, словно в неё только что всадили весь магазин, и теперь она доживает свои последние секунды, мучаясь в агонии. Ему было так же противно, как и ей, но он уже видел это, и не раз. Он знал, что рано или поздно и Александрии придется столкнутся с этим, но до последнего надеялся оттянуть момент. Резко затормозив, мужчина выскочил из машины и побежал открывать дверь Александрии. — Идти сможешь? — он мог бы взять её на руки, но знал, что она не позволит ему. — Да, — сдавленно произнесла она, выходя из машины. Они поднялись к нему в квартиру. Все так же тихо, спокойно, только теперь гостиная пестрила от зелени купленных офицером растений. Александрию опять затошнило, и она на автомате схватилась за живот, чувствуя, как больно скручивает его спазмами. Усадив девушку на диван, Фридрих быстро расстегнул мундир и, не снимая сапог, прошел на кухню. Александрия смотрела на белый потолок, и все кружилось, мир превращался в одно кроваво-красное пятно, а потом она почувствовала резкий травяной запах и опустила голову перед собой. Фридрих сидел на полу рядом с диваном, в форме, в сапогах, с растрепанными волосами и с кружкой чая в руках. — Выпей. Давай, Александрия, мне нужно, чтобы ты пришла в себя, — полушепотом произнес он, поднося к ней чай. Лихтенберг приняла кружку из его рук, и горячая поверхность обожгла ей ладони, вернув её на землю. Спасительный глоток чая, и вот она вновь могла вдохнуть. Но запах крови все ещё висел где-то у неё перед носом, и сконцентрироваться на чае оказалось труднее, чем она предполагала. Она медленно отпивала из кружки, чувствуя, как горячая жидкость заполняла все её нутро теплом и спокойствием. — Это с чем? — только и сказала она, опустив глаза на зеленоватый чай. — Ромашка, лаванда… мелисса. В общем, он на травах. Мне его Йозеф принес неделю назад. — Какой заботливый, — тяжело выдохнула она, сделав очередной глоток. Затем они вновь погрузились в тяжелую тишину. Фридрих терпеливо сидел рядом с ней, расстегивая запонки на рубашке и ожидая, когда девушка закончит пить чай. Он ожидал шквал вопросов, в голове заранее подбирая нужные слова, чтобы расставить все запятые и точки в том, что произошло минут двадцать назад. Но слова не находились, застревали в клубке мыслей и исчезали из памяти. — Почему? Вайскопф поднял на неё глаза. Она смотрела ровно перед собой, крепко сжимая кружку чая в руках, а затем медленно повернулась к нему лицом, и от стеклянного взгляда её серых глаз офицеру стало не по себе. Он дернул плечом, поднялся с пола и сел рядом с ней так, чтобы их плечи лишь чуть соприкасались. — Мне жаль. Правда. Он был одним из представителей оппозиции, и… Это была идея Штрауса. Но, поверь, если не Винс, то был бы кто-нибудь другой. Им неважно. Это инструмент запугивания, так они держат вас в узде. Ни шагу влево, ни шагу вправо. — Я не понимаю. Он ведь ничего не сделал, — безжизненно шептала она. — Он был одним из тех, кого принято считать предателями Конфедерации. Вот и все. Здесь не надо ничего понимать. Вайскопф говорил медленно и размеренно, словно боясь расстроить Александрию ещё больше. Он не знал, как рассказать ей о том, что сделал Винс, и уж тем более он теперь не знал, как сообщить ей о том, что он занимается тем же самым. Но что он знал наверняка, так это то, что на сегодня новостей достаточно. И хоть вечер только вступал в силу, он все же решил настоять на отдыхе. Он осторожно забрал кружку чая из трясущихся худых девичьих рук и поставил её на журнальный столик, рядом с визиткой психотерапевта. — Тебе нужно поспать. — Да сколько можно спать-то? — вспылила девушка, подскочив на ноги. — Черт… Черт, я просто не могу понять. Я не понимаю эту жизнь. Я ничего не понимаю. — Ты устала. — Да я, блять, знаю, что устала, — она тихо всхлипнула, чувствуя, как шок проходит, уступая место эмоциям. — Извини. Просто ты сейчас говоришь такие очевидные вещи, что мне становится противно. Фридрих нахмурился и осторожно поднялся с дивана. Слова Александрии резали больно, но ещё больнее было наблюдать за её мучениями. — Больше не буду. Но тебе правда необходимо отдохнуть. А завтра поговорим, хорошо? Он протянул руку в попытке положить её на плечо девушки, но сам же отдернул её назад, решив, что не стоит сейчас беспокоить и без того находящуюся на грани срыва Лихтенберг. — Хорошо, — она закусила нижнюю губу. — Спасибо за заботу. — Меня завтра утром не будет, — сказал он. — Квартира в твоем распоряжении. — Угу. Она медленно поплелась в спальню, и офицер смотрел ей вслед до тех пор, пока белая дверь за ней не закрылась. Затем он медленно осел на диван и тяжело выдохнул. За окном начало темнеть.