От Зальцбурга до Берлина

Просыпаться в квартире сына генерала армии вошло в какую-то совершенно необъяснимую (и безумно приятную) привычку, но Александрия не могла позволить себе пользоваться его гостеприимством, ничего не отдавая взамен. Как отблагодарить офицера за его заботу и доброту она понятия не имела, и потому почти все утро просидела на краю кровати, всматриваясь в силуэты прохожих за окном. Несмотря на зверскую усталость и паническую атаку, девушка выспалась, однако где-то внутри все ещё крутился узел отвращения и какого-то первобытного ужаса. После того, как Винса застрелили, словно какое-то животное, которое привели на убой, все в ней перевернулось с ног на голову, и мир окрасился в иные цвета. Красные, алые, бордовые оттенки все ещё плясали у неё перед глазами. Чтобы хоть как-то отвлечься, а заодно и принести пользу, она решила прибраться (хотя, откровенно говоря, квартира буквально сверкала от чистоты). Она бесцельно слонялась по комнатам в поисках хотя бы намека на то, что можно было бы привести в порядок, но глаза ни за что не цеплялись. Александрия никогда не любила уборку, однако дома, в Зальцбурге, именно она отвечала за домашние дела. Интереснее было разглядывать яркие страницы учебников и библиотечных потрепанных книжек, представляя себя главной героиней какого-нибудь приключенческого романа, но помогать маме содержать квартиру в порядке все-таки было в приоритете. Лихтенберг зацепилась за мысль о книгах и тут же направилась к книжным шкафам Фридриха. Вся гостиная теперь буквально утопала в зелени, и от этого ей становилось ещё спокойнее. Лучше зеленый, чем красный. — Ох, Фридрих, и нахрена тебе столько растений? — она цокнула языком и опустилась на колени перед книжным шкафом, решив начать с нижних полок. Она раскрыла стеклянные дверцы и провела ладонью по разноцветным корешкам книг, стоящих в самом низу. На подушечках пальцев осталась пыль. Видимо, эти книги давно никто не трогал. Девушка принялась перебирать их, читать имена авторов и заглавия и к своему удивлению обнаружила, что большинство из этих книг — исторические. Отсюда следовал вывод, что подобную литературу Фридрих не читал вовсе, либо читал, но крайне редко. Рука сама потянулась к одной из книг, которая на первый взгляд показалась чище, чем все остальные. На ней не было пыли. Александрия с интересом покрутила её в руках, провела рукой по яркой блестящей обложке, а затем принялась перелистывать страницы. «Новейшая история» оказалась такой же скучной, как и все остальные книги на выбранной девушкой полке, и больше напоминала учебник, чем качественный нон-фикшн. И когда она уже собиралась захлопнуть и вернуть её на место, откуда-то вдруг вывалилась небольшая свернутая бумажка. Александрия отложила книгу в сторону и взяла привлекший её предмет в руки. Любопытство — порок, говорила мама, и была права. Александрия обыкновенно не отличалась желанием совать нос в чужие дела, однако забитая мыслями голова мешала мыслить рационально. На секунду она замерла с бумажкой в руках, понимая, что Фридрих являлся капитаном разведки, и наверняка у него в квартире было полно документов, не предназначенных для посторонних глаз, но этот небольшой, аккуратно сложенный квадратик бумаги буквально пылал у неё в ладонях. И вдруг в голову закралась предательская мысль. Что, если это могло быть как-то связано с расстрелом Винса? Ведь Вайскопф сказал, что курсант был частью той самой тайной оппозиции. А Фридрих сам наверняка был частью этой истории. Разведка, как-никак. Понимая, что порыв какой-то обиды и ярости сдержать все равно не получится, она развернула бумагу и принялась изучать написанный мелким почерком текст.

Теперь, когда мы вновь ускользнули из-под носа разведки, мы можем продолжать действовать Свяжись с Ф. Гаспаром и не забудь, что я говорил тебе про план Мы поможем и поддержим в случае необходимости Здесь собраны все необходимые контакты французских оппозиционеров

Далее следовали имена, адреса и номера. Почерк не принадлежал Фридриху, Александрия точно это знала, но теперь паника вновь взяла контроль над её телом. Объяснить этот текст можно было вполне легко — Фридрих сам является агентом разведки, а не только руководителем, а потому наверняка занимается поиском таких же, как Винс. Но ощущение обмана никак не покидало девушку, и она опять ощутила то самое тяжелое и липкое чувство отвращения и страха, которое испытала вчера. В коридоре хлопнула дверь, извещая о приходе хозяина квартиры, и Лихтенберг, поднявшись с пола, застыла с письмом в руках. В своих ладонях она держала что-то, объяснение чему мог дать только сам капитан Вайскопф, и когда тот вошел в гостиную, его привычное прохладное выражение лица неожиданно резко сменилось на напряженное. — Александрия, — слабо произнес он, застывая в дверном проеме. Она развернулась на звук голоса, и в его взгляде прочитала только сожаление, и больше ничего. — Все в порядке, я просто… Книги разбирала, и нашла это, — выдавила она, показывая ему листок бумаги. — Что это? Скажи, что это не то, что я думаю. — Мне стоило сказать тебе раньше, — зашипел офицер, жмурясь и потирая переносицу. — Сказать что? — её голос предательски дрогнул, и она, скомкав бумажку, бросила её себе под ноги. Мужчина тяжело вздохнул и, неуверенно пройдя в гостиную, присел на диван. Лихтенберг обогнула его и встала прямо перед офицером, дожидаясь ответа. Но молчание затягивалось, и от этого все неприятно зудило. Она сделала легкий шаг вперед, обращая тем самым на себя внимание офицера. — Сказать что, Фридрих… Это ведь просто материалы для разведки, да? — она нервно усмехнулась, чувствуя подступающий к горлу ком. — Ты ведь капитан разведки. Конечно, я такая дура… — Александрия, нет, подожди, — он осторожно взял её за руку. — Сядь, пожалуйста. От кончиков её тонких пальцев, по ладони и дальше вверх к плечу пробежала дрожь, и Фридрих это отчетливо ощутил, отчего ему стало вдвойне некомфортно. Он прекрасно понимал, что её реакция будет не самой приятной, но они дошли до точки невозврата, а значит пути назад уже нет. Мужчина отпустил её руку, и курсантка попятилась назад. Неуверенно потоптавшись на одном месте, она наконец приземлилась на другой конец углового дивана, внимательно следя за нервными движениями рук Фридриха. — Я работаю на оппозицию. Слова стеклом разбились в воздухе, в клочья разрывая повисшее над головами напряжение. В глубине души Александрия не хотела слышать этот ответ, но и мучиться в догадках она более не желала. А теперь все встало на свои места. — Я хотел сам сказать тебе, но не думал, что ты найдешь эту записку прежде, чем я успел бы подобрать нужные слова, — тяжело вздохнул капитан, наклоняясь вперёд. Она молчала. Долго, упорно, взглядом своих серых глаз испепеляя пространство перед собой. На языке металлическим привкусом растворялась едкая ложь, и ей показалось, что в воздухе опять пахнет кровью Винса. Она не злилась. Она была в ярости. В ярости от того, что её обманывали, в ярости от того, что она доверилась человеку, который оказался предателем Конфедерации и сейчас мог бы встать на место Винса. Она пылала этой яростью, тихой, но разрушительной. — Мне кажется, что я сплю. И этот сон никак не заканчивается, — прошипела она, прожигая Фридриха взглядом. — Иначе как объяснить то, что сейчас происходит? — Ты не понимаешь… — Все я прекрасно понимаю! — вскрикнула она, подскочив с дивана. — Как ты можешь?! Ты сын генерала армии, капитан… — Теперь для тебя это важно? — он резко оборвал её на полуслове, сорвавшись на крик. — Теперь ты вспомнила о моем звании, о том, кто я? — Не смей повышать на меня голос! — сквозь зубы процедила она, сжав ладони в кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу. — Ты изменник! Ты предатель Конфедерации! — Неужели ты не понимаешь, что происходит в мире? — взвыл Вайскопф, поднимаясь с дивана и всплескивая руками. — Сними розовые очки, Александрия! Ты всю жизнь прожила в этом, ты лучше меня знаешь, как Конфедерация гниет и умирает изнутри, словно больное животное. Моя сестра умерла, потому что людям в правительстве плевать на гражданских. Родители Йозефа умерли, потому что военному совету нравится удерживать власть в своих руках, пока они играют в шахматы на политической арене. Твоя сестра… — Не смей! Даже не смей! — закричала девушка, отходя на несколько шагов назад и упираясь ногами в диван. — Ты, черт возьми, не знаешь, через что я прошла! Я попала сюда ради неё, а теперь ты пытаешься использовать мою мертвую сестру как оправдание своих жалких преступлений?! — её голос дрожал так сильно, что она не в силах была говорить твердо и уверенно; она ходила по канату над обрывом. — Я всю жизнь наблюдал за страданиями людей, как и ты. Эти люди, все эти люди, — он махнул рукой в сторону окна, — не виноваты в том, что война выгодна для тех, кто находится у власти. Я надеялся, что ты поймешь меня, потому что ты сама прошла через страдания, которые тебе причинила Конфедерация. Она захлебывалась тихими рыданиями. Ей было наплевать на политику, на государство, на людей. Ей было глубоко наплевать на весь мир, но подорванное, сломленное доверие больно резало ей сердце. Александрии хотелось кричать, плакать, слишком многое выпало на её долю, слишком тяжел был груз ответственности. Слишком горькой оказалась правда. Она спрятала лицо в ладони и шумно выдохнула, собираясь с мыслями. Воздух, казалось, искрился от напряжения, и каждый из них это чувствовал, но никто не знал, что с этим делать, как потушить этот вспыхнувший за считанные секунды пожар. — Мне все равно, судьба, Конфедерация или я сама причинила себе всю эту боль. Мне не все равно, что этим человеком, кто изменил Родине, оказался ты, — она убрала руки от лица, но пелена слез мешала ей видеть четко. — Ты мог быть вчера на месте Винса, — на выдохе произнесла она. — И на это мне тоже не все равно. — Я не хотел, чтобы ты узнала об этом так, — тихо произнес Фридрих, вновь оседая на диван и складывая руки в замок. — Мне жаль. — Мне тоже, — ответила она. Мир погрузился в гробовую тишину. Фридриху казалось, что он только что разрушил их жизни собственными руками. Все, что он так долго выстраивал, эти баррикады, на которые взбирался, эти двери, которые он открывал для Александрии и только для неё. Все было разрушено. — Я просто хочу сражаться за то, во что верю. Не за то, что мне навязал мой отец, военное училище и Конфедерация. Я хочу сражаться за свою маму, сестру и брата, жизни которых рухнули на моих глазах. Ты ведь тоже здесь поэтому. Ты сражаешься за то, во что веришь. Она подняла на него красные от слез глаза. — Ты здесь, потому что хотела лучшего для своей семьи. Так и я хотел лучшего для своей. И поэтому я сейчас здесь, а не под градом пуль на фронте. — Мне нужно все обдумать, — выдохнула Александрия, стирая с глаз предательские слезы. — Но я не могу сейчас находиться здесь, рядом с тобой. Мне нужно время. Я хочу разобраться в себе.

***

Смерть. Нищета. Упадок. Война. Агитационные плакаты. Голос в Генеральном штабе, говорящий о том, что неповиновение карается законом. Лица политических преступников на стенах домов. Девочка, которую хотел арестовать офицер СВБВК. Развороченный череп Винса. Залитый кровью пол спортивного зала. Марлен. Перечислять можно было бесконечно долго. Воспоминания проносились перед глазами так быстро, что Александрию тошнило. Карусель ночных кошмаров претворялась в реальность, обретая все более пугающие масштабы, разрастаясь в геометрической прогрессии в воспаленном сознании курсантки. Она лежала на кровати в женской казарме, чувствуя, как мир вокруг неё дрожит от боли, сверкает и наполняется темнотой. А потом все повторяется вновь. Все, во что она верила, все, что знала, разом кануло в лету. Рухнуло, как карточный домик, который Алекс строила для своих младших, когда они оставались дома одни. Слишком много всего произошло в слишком короткий срок, и девушка уже сомневалась в том, что в ближайшие пару часов рассудок не покинет её навсегда. Зальцбург стал частью Берлина, намертво прирос к нему, и теперь все, что когда-то происходило в австрийском городе, стало неотъемлемой частью столицы Восточной Конфедерации. Все сплелось воедино, образуя тонкие цепочки причинно-следственных связей, каждая из которых вела к словам Фридриха. Она вновь и вновь возвращалась к их разговору, чувствуя, как рассыпается на кусочки вновь и вновь. Приоткрылась дверь казармы, впуская внутрь холодный вечерний ветерок, который привел с собой никого иного, как Тома. Она повернула голову к нему. — Господи, Алекс! Ты в порядке! Где тебя носило? — он подбежал к ней и уселся на край кровати, на которой лежала его подруга. — Я так переживал, не знал, где ты, как ты. — Я в порядке, — мрачно ответила Лихтенберг, поворачиваясь набок. — Как ты понял, что я в казарме? — Увидел тебя снаружи. Сначала, думал, померещилось, а потом ты так хлопнула дверью, что я понял, что это и правда ты пришла, — он мягко улыбнулся и почесал затылок. — Где ты была? — Мне надо было… Надо было поговорить с капитаном Вайскопфом. — Он ведь ничего тебе не сделал? На тебе лица нет. — Нет, нет, Том, расслабься, я в норме. Я просто очень устала, — прошептала она. — Полежишь немного со мной? Пожалуйста. — Да, конечно. — Только не разговаривай, — фыркнула девушка, отодвигаясь к краю и освобождая немного места для друга. Она устроила свою голову на груди Тома и укрылась одеялом. Ураган внутри постепенно утихал, освобождая место трезвым рассуждениям. Они лежали молча, каждый думая о своем, пока за окном солнце и вовсе пропало из виду. Мир вокруг Александрии разрушился, но новый только что начал строиться. Медленно, боязливо, она по частям собирала мозаику в своей голове, одним из кусочков которой неизменно оставался Фридрих. И как бы она того не хотела, выкинуть этот паззл она не могла. Фридрих Вайскопф стал и её частью. Она тяжело вздохнула и приподнялась на локтях. — Том. — М-м? — лениво отозвался парень, явно проваливаясь в сладкую дрему. — Зачем ты здесь? Почему ты пришел сюда? — Потому что ты моя подруга… — Да я не об этом, болван, — она хлопнула его по плечу. — Я про училище. — Ну, я хотел, чтобы родители гордились мной. Моя мама ведь в СВБВК служит, и она всегда хотела, чтобы я пошел по её стопам. — А ты сам? Ты сам хотел бы быть здесь, если бы не родители? Он задумался. Его сонный взор устремился куда-то в потолок. — Не уверен. Я бы предпочел сейчас нежиться где-нибудь на юге Италии под солнечными лучами и безоблачным небом, — он заулыбался. — А если серьезно, то я бы просто хотел быть с семьей. И чтобы ничего этого, ни войны, ни диктатуры не было. Обычная скучная жизнь. Вот чего я бы хотел. Она села в кровати, и Том заметно напрягся. Он поправил подушку так, чтобы ему было удобнее сидеть, и внимательно, с долей беспокойства, взглянул на Александрию. — У меня умерла сестра. От туберкулеза. Помнишь, я тогда уехала на пару дней и сказала тебе, что мне нужно было повидаться с семьей? — она взглянула на Тома, и тот осторожно кивнул. — Я была на похоронах. — Мои соболезнования. Почему ты не сказала об этом раньше? — обеспокоенно поинтересовался парень. — Не хотела. Я не привыкла делиться такими подробностями с чужими. — Но я ведь не чужой. Она улыбнулась и взяла его за руку. — Больше нет. — И как ты себя чувствуешь? — после короткой паузы он вновь подал голос. — Жива, и на том спасибо. Иногда этого вполне достаточно, — она замолчала на секунду, а потом заговорила вновь. — Спасибо, что стал для меня другом. У меня их никогда не было… Друзей. — Тебе спасибо, что скрасила мои серые армейские будни. — Ты придурок. — Я знаю. Она свесила ноги с кровати и принялась зашнуровывать берцы. Пальто висело над кроватью, а остальную одежду она даже не снимала — слишком холодно было в помещении, чтобы спать в одной футболке и трусах. Она поднялась и потянулась за пальто. — Ты уходишь? Уже? — удивленно произнес Том, вскакивая на ноги вслед за девушкой. — У меня есть кое-какие дела в городе. А ты иди спи. Потом поговорим нормально. Он молча кивнул и направился к выходу, зная, что с этой девушкой спорить бесполезно. Дверь за ним хлопнула, поднимая в воздух клубы пыли, и Александрия поежилась. Она опять осталась одна в этой промозглой женской казарме, где она никогда не чувствовала себя в своей тарелке. В этом сыром и холодном городе было лишь одно место, где она могла почувствовать себя в безопасности. В квартире Фридриха.