От Зальцбурга до Берлина

Она неуверенно топталась на пороге, смотря куда-то перед собой, будто бы нарочно не замечая Фридриха в дверном проеме. В груди все ещё бурлили смешанные эмоции вперемешку с усталостью, но все пути назад давно были отрезаны. Уличный холод все ещё толкал её в спину, но заходить внутрь она не решалась, пока Вайскопф сам не пригласил девушку пройти. Закрыв позади Александрии дверь, он тяжело вздохнул и протер лицо руками, стирая остатки горечи и беспокойства. Он хотел спросить, не сдала ли она его, но девушка подала голос первой: — Я никому не сказала, — монотонно произнесла она, скидывая пальто с тонких плеч и вешая его на крючок в прихожей. — Контрразведка, значит? Фридрих кивнул. Разговор предстоял непростой и, возможно, долгий. Но теперь, когда пожар утих, можно было надеяться на то, что все пройдет относительно гладко. В квартире был выключен свет; после ухода Александрии ничего не изменилось, даже шкаф с книгами так и остался нараспашку открытым. Какое-то время они молча стояли в темноте около входа в гостиную, плечами уперевшись в противоположные косяки дверного проема. Свет уличных фонарей тусклой белизной струился сквозь зашторенные окна, рисуя на полу и ковре их очертания. В воздухе все ещё ощущалось напряжение, но уже не искрящееся, как прежде, а скорее тяжелое и вязкое, в котором тонуло все, чего касались взгляды Александрии и Фридриха. Девушка нащупала рукой выключатель на стене и зажгла в комнате свет. Пространство озарилось теплотой, и, не дожидаясь Фридриха, она прошла в комнату и села на диван, подогнув под себя ноги. Руками она принялась перебирать волосы в ожидании, когда Фридрих начнет свой рассказ. Но офицер так и продолжал стоять, боясь сделать лишнее движение. Спугнуть Александрию было легко, по крайней мере, так ему казалось, и он неторопливо, плавно, прошел за ней и сел в кресло напротив неё. Внутри все вращалось с такой безумной скоростью, что подбирать нужные слова было сложнее, чем тогда, днем, в порыве эмоций. Девушка внимательно смотрела на него, и в её взгляде не было совершенно никаких эмоций. Это было так непохоже на то, что офицер привык видеть. Ярость, глубокая тоска или скорбь — вот, что чаще всего выражал её упрямый взор. А сейчас — пустота. Будто кто-то стер все её эмоции, не оставив внутри девушки абсолютно ничего. Ожидание постепенно превращалось в пытку, и никто из них не хотел начинать разговор первым, однако терпение Александрии уже было на пределе. Она шумно выдохнула, выпуская скопившееся в легких раздражение, и заговорила: — Я хочу сражаться за то, во что верю, — она подалась вперёд, обхватывая согнутые колени руками и балансируя на краю дивана. — Но сначала я хочу понять тебя. Понять, как ты к этому пришел. Фридрих выпрямился и глубоко вдохнул. Когда-то эту же историю он рассказывал Йозефу спустя годы разлуки. И теперь все повторялось вновь, словно мужчине было предначертано вертеться в этом порочном круге лжи, каждый раз раскаиваясь за свои действия. — Семь лет назад я был в Марселе. Я тогда был чуть старше тебя, мне только исполнилось 23 года. Ты слышала про Марсельский бунт? — спросил он. — Да, мне Том рассказывал. До этого я вообще не слышала про оппозицию. — Это не афишируется, — пояснил Фридрих, продолжая рассказ. — Я тогда вернулся после службы в Барселоне, где велись активные боевые действия, и принял решение, что раз уж мне и суждено участвовать в войне, то я хотел бы заниматься разведкой. Мой отец, Максимилиан, поддержал это решение и направил меня во Францию, где я впервые столкнулся с сопротивлением как гражданских, так и военных. До этого я был на фронте, а там никто не говорит о том, что на самом деле происходит внутри Конфедерации. Там совсем другие заботы. Александрия внимательно слушала рассказ офицера, мысленно выделяя и подчеркивая каждое произнесенное им слово. Она не соврала, сказав, что хочет понять его. Она нуждалась в этой точке опоры, предоставить которую мог только Фридрих. Холодный ветер стучался в закрытые окна, навевая воспоминания о прошлой осени, когда Александрия вместе с Марлен сидели на полу, слушая завывания ветра и играя в какую-то детскую игру, которую по счастливой случайности Роберту, их брату, удалось выкупить за гроши у местного продавца. Квартира семьи Лихтенберг никогда не была такой просторной и уютной, как квартира Вайскопфа, но это никогда не мешало им находить радости в мелочах. Она обернулась к окнам, пытаясь отыскать в холодном свете фонарей спокойствие, но осколки сломанного обманом доверия продолжали больно резать её тело. Густая темнота заботливо укутывала собой берлинские постройки. — Я застал Марсельский бунт. Я видел толпы разъяренных, простых людей, которые вышли на протест, а затем, с подачи оппозиции, принялись громить город. Военным был дан приказ открыть огонь на поражение, а я тогда был лишь обычным агентом разведки, потерявшимся в этом хаосе и терроре, — он говорил с какой-то болью в голосе, будто бы воспоминания давались ему так же тяжело, как и сидящей напротив Александрии. — Я думал, участники сопротивления убьют меня прямо в их штабе, когда по моей неосторожности и глупости вскрылась истинная причина моего нахождения среди них. Но они этого не сделали. Возможно, потому что посчитали, что я мог быть им полезен. Сын генерала армии, конечно же. Я был напуган, но сильнее страха смерти был ужас от происходящего на улицах. Я слышал крики и плач сотен людей. Я видел кровь гражданских, впитывающуюся в сырую от дождя землю. — Что случилось, когда другая сторона узнала, что ты разведчик? — вопросила девушка. — Поначалу они разозлились и, как я и сказал, хотели пристрелить меня. Но потом начались долгие и мучительные дни бесконечных допросов. И я рассказал им все. О том, как сильно я ненавижу отца, как я мечтаю однажды утром проснуться не от выстрелов за окном, а от пения птиц. Как погибли моя мать и сестра, и как моего брата расстреляли за дезертирство. И они предложили мне встать на их сторону. — Почему ты просто не притворился? Ты ведь мог продолжать работать на разведку Конфедерации, — удивленно поинтересовалась девушка, меняя положение затекших от сидения в одной позе ног. — Я не хотел. Точнее, это была моя первая мысль. Но когда я вернулся в Берлин, то понял, что больше не хочу быть на стороне людей, которые топят Конфедерацию в её собственной крови в целях, выгодных исключительно для них самих, — холодно ответил капитан. — Ты уверен, что ты поступаешь правильно? — Я ни в чем не уверен, — горько усмехнулся он, опуская взгляд в пол. – Но то, что я видел всю свою жизнь, казалось мне отвратительным и неправильным. Мы отправляем детей на войну, Александрия. На войну, которая должна была закончиться ещё давным-давно. Ты сама это прекрасно знаешь. И он был прав. Всю свою жизнь она жила в искусственно созданном вакууме, игнорируя происходящее вокруг лишь потому, что это казалось какой-то обыденностью и нормой. Потому что она не знала, что может быть иначе, и что за это «иначе» можно сражаться. И, возможно, даже погибнуть. Как Винс, которого расстреляли прямо у неё на глазах. Но все её существо противилось этой правде. Все слова Фридриха рвали её мир на кусочки, не оставляя никакой возможности для тактического отступления. Земля уходила из-под ног, а на её место стекалась ледяная вода, которая сковывала её тело судорогами. Лихтенберг разучилась плавать ровно в тот момент, когда Винс, та самая последняя капля в море боли и страданий, умер от пущенной в затылок пули. Как теперь жить, когда все, что ты знала, вдруг оказалось ложью? Все, во что она верила, обратилось в прах прямо на её глазах. Анализируя свою жизнь, она постепенно подбиралась к этой так хорошо скрытой от посторонних глаз истине. Ещё в Зальцбурге девушке довелось насмотреться на всю эту жестокость и несправедливость, разумного оправдания которым не находилось, как бы она этого не хотела. И вдруг все встало на свои места. В сердце защемило от жалости к собственному отцу, которого она всю жизнь считала чужим человеком. Но теперь она понимает, что тот, насмотревшись на ужасы войны, очевидно, пришел к таким же выводам, что и капитан Вайскопф. Вот только он оказался слишком слабым, чтобы продолжать бороться, и предпочел топить ночные кошмары в литрах крепкого алкоголя, зная, что это все равно не поможет. Наивно и горько. Но Александрия не слабая. Она не такая, как её отец. Её растили быть сильной и смелой, учили защищать тех, кто не способен постоять за себя. Её родители, сами того не понимая, воспитали в ней солдата. И теперь она была достаточно сильна, чтобы доказать, что способна бороться за то, во что верит. — Разве ты не боишься? Что, если все усилия, которые ты прикладываешь, окажутся бесполезными? — Честно говоря, я сомневаюсь, что у нас, оппозиции, вообще что-то получится. Но лучше умереть, сражаясь за те призрачные возможности, чем на коленях, слушая ложь военных советников и генералов. Александрия кивнула. У неё было ещё множество вопросов, но она была слишком слаба, чтобы копаться во всех деталях давно прогнившей системы, раз за разом пытая Фридриха расспросами о том, почему он встал на вражескую сторону. Откинувшись на спинку дивана, курсантка устало вздохнула и погрузилась в пучину вязких мыслей. Внутри неё боролась какая-то консервативная слепая глупость и желание обрести веру в лучшее. Конфедерация превыше всего, говорили в школе. Интересы Конфедерации выше ваших мимолетных желаний. Тогда, в тринадцать лет, это казалось единственной правдой. Практика же показала иначе. — Я хочу сражаться за свою семью, — вновь заговорила Лихтенберг. — Хочу, чтобы мама больше не плакала, а папа перестал пить. Чтобы брат смог получить то образование, которое захочет. В это я верю. Я верю в то, что я способна помочь им. И если мы с тобой верим в одни и те же вещи, то, значит, мы на одной стороне. — Мы с тобой верим в одни и те же вещи, — повторил за ней Фридрих, поднимаясь с кресла и присаживаясь рядом с Александрией. Она опустила голову ему на плечо и прогнала свой страх. Теперь, когда паззл был завершен, она наконец ощутила какое-то душевное спокойствие, пусть даже кратковременное. Она так долго гналась за этим, что даже недолгие секунды тишины казались ей блаженной вечностью. Фридрих тяжело дышал, чувствуя, как усталость накатывает волнами, размывая мысли и сердцебиение. Ему бы хотелось просидеть так всю свою жизнь, в этой квартире, на мягком белом диване, с девушкой, которая решилась понять и принять его. — Скажи, что нам теперь делать? — тихо произнесла Александрия. — Сражаться бок о бок. Идти вперёд, не забывая о том, что мы оставили позади, как бы тяжело эти воспоминания нам не давались. Скажи, — он медленно отпрянул, и Лихтенберг убрала голову с его плеча, — ты действительно хочешь быть на моей стороне? На стороне оппозиции? — Не знаю. Думаю, мне ещё нужно время, но… Если ты готов терпеть меня, — она расплылась в кривой улыбке, и по спине Вайскопфа пробежали мурашки. — Обещаю постараться, — он улыбнулся ей в ответ.