От Зальцбурга до Берлина

Юджиния спустилась на кухню и застала там Афину, вяло прохаживающуюся вдоль окна в одном лишь халате. Услышав за спиной шаги, Рейнхардт обернулась. После вчерашних залихватских танцев у неё болели не только ноги, но и спина. Она с трудом перемещалась по кухне с кружкой горячего кофе в руках, стараясь размять скованные неприятной тяжестью мышцы. Фабре же, напротив, выглядела очень бодрой. Она любила танцевать, хоть и не так часто посещала подобные мероприятия. Но при любом выпавшем ей шансе, она с радостью бросалась в пляс, увлекая за собой всех остальных. Устоять перед чарами невероятной рыжеволосой девушки не сумела и Рейнхардт, за что поплатилась затекшими мышцами. Она подняла свою кружку с кофе так, словно собиралась чокнуться с Юджинией. — Извини, я не хотела лишать тебя возможности ходить, — виновато улыбнулась девушка, обнимая себе за плечи. — Ничего, это того стоило. И уж лучше так, чем вальс танцевать, — Рейнхардт хмыкнула и сделала глоток из кружки. Кофе чуть обожгло ей язык, но летчица даже не подала виду, лишь хмуро взглянула на струйками поднимающийся от напитка пар. Из окна на кухню проливался тусклый солнечный свет. Он уже не грел, а потому задорные лучи обманчиво расползались по кафельной плитке, касаясь своими прохладными лапами босых ног Афины. — Знаешь, если бы не вся эта ситуация… Я бы показала тебе весь Париж. Свое любимое кафе, Эйфелеву башню, Лувр, — Юджиния с грустью выглянула в окно, опускаясь на красивый стул с резной спинкой. — Я не любительница искусства, но ради тебя бы пошла куда угодно, — игриво сказала Афина, но, не получив ответной реакции, осторожно приблизилась к Фабре и присела на стул рядом, обвивая кружку ладонями. Подняв на летчицу тяжелый взгляд, Юджиния сняла с лица очки и принялась протирать их о край своей бледно-розовой футболки. Ей хотелось рассказать обо всех своих тревогах, но никто прежде не слушал её. Даже Гаспар, её родной старший брат, и тот никогда не находил времени для неё. В детстве они не были дружны, а с возрастом это усугубилось вечной занятостью старшего Фабре и слишком мягким и тихим характером младшей. В отличие от своего брата, она не имела и не хотела иметь ничего общего с военными структурами. Она отучилась в университете на факультете иностранных языков, в надежде однажды стать переводчицей и работать с людьми из других стран, в том числе и с Западной Конфедерацией. Юджиния искренне верила в то, что войну необходимо прекратить, и, может, она не во всем поддерживала оппозицию, но была готова доверять им, пока те были на стороне простого народа. Она не сомневалась в том, что Афина поймет её, ведь летчица сама родилась в простой семье в немецкой глубинке, однако страх быть непонятой или отвергнутой засел слишком глубоко, чтобы его было можно искоренить за один день. — Извини, Юджиния, — осторожно отозвалась девушка, прикрывая рукой повязку на глазу. — Я не хотела на тебя давить. Просто иногда шестеренки работать перестают, — она постучала пальцем по виску и слабо улыбнулась. — Ох, нет, Афина, ты что, я не злюсь на тебя, — повинуясь мимолетному желанию, Юджиния накрыла своей ладонью руку Афины. — Мне приятно твое внимание, с тобой интересно общаться. — Я думала, такой, как ты, будет скучно со мной, — задумчиво хмыкнула летчица. — Вовсе нет, — Фабре мягко и ободряюще улыбнулась. — Может ты и другая, но так даже интереснее. И мне нравится слушать твои истории. Я никогда не летала на самолетах — родители не пускали меня никуда. — Хм, ну, думаю, это можно исправить. В глазах младшей Фабре загорелись огоньки, а её лицо просияло детским любопытством.

***

— Куда мы идем? — проворчала Александрия, петляя дворами вслед за Матильдой. Все это напоминало ей, как ещё совсем недавно Фридрих вел её закутками и переулками меж старых и заброшенных построек в штаб немецкой оппозиции. Только теперь вместо заброшенных зданий были небольшие домики, вокруг пахло сыростью от прошедшего ночью дождя, а вместо Фридриха проводником выступала Матильда. Александрии приходилось постоянно ускорять шаг, ведь Дюваль неслась сквозь знакомые ей дворы, словно пуля, совсем позабыв о плетущейся позади неё немки. По дороге она успевала махать прохожим и здороваться со всеми подряд, одаривая приятелей и даже незнакомцев своей лучезарной улыбкой. Иногда она оборачивалась, чтобы удостовериться, что её спутница не потерялась. Они шли уже около двадцати минут, и Александрия точно знала, что ей будет достаточно ещё пары минут таких замысловатых петлей по внутренним дворам и колодцам, чтобы окончательно лишиться и без того шаткого терпения. Матильда, словно издеваясь, отшучивалась на все её вопросы, и девушке не оставалось ничего, кроме как покорно следовать за ней по пятам. Наконец, она остановилась рядом с тяжелой железной дверью. Позвонив в звонок, она отошла на пару шагов назад. Из дверного проема высунулась седая голова старика. Он обменялся парой фраз на французском с Матильдой, прежде чем открыть девушкам дверь и пропустить их в темный винный погреб. Матильда взяла Алекс за руку и потянула за собой. — Слушай, хватит меня трогать, — шепотом зашипела на неё Лихтенберг, поравнявшись с ней. — Если не хочешь врезаться в бочку с вином, то не отпускай мою руку и иди следом, а не рядом. Александрия закатила глаза и послушно встала за спиной Дюваль. — Может скажешь уже наконец, где мы? — раздраженно фыркнула Лихтенберг. — Мы сейчас через этот погреб попадем в бар, который находится в соседнем здании. Он закрыт… Точнее, только снаружи так выглядит. Сейчас все увидишь. Через несколько секунд под ногами девушек каменный пол сменился на кафель, а перед Матильдой выросла ещё одна дверь. Она отбила известный ей ритм, и уже через минуту в глаза оппозиционеркам ударил теплый свет от горящих оранжевым ламп бара. Александрия зашла в помещение, и дверь за ней закрыл приятной внешности официант, тут же разговорившейся с Матильдой. Заполучив тем самым несколько минут спокойствия, девушка принялась обходить помещение, с интересом изучая обстановку. В целом он ничем не отличался от самого обычного среднестатистического бара. Пол, уложенный большими темными плитками, выкрашенные в зеленый стены, небольшие деревянные столики и мягкие диванчики, предлагающие альтернативу своим посетителям, не желавшим сидеть на неудобных стульях. В соседнем помещении располагался пыльный бильярдный стол, а прямо за спиной у девушки раскинулась длинная барная стойкая из темного дерева, за которой уже устроилась Матильда, сладко щебеча с официантом о чем-то своем. Единственное, что бросалось в глаза и отличало этот бар от всех остальных, — это заколоченные окна и парадная дверь. Снаружи они были закрыты металлическими листами, а изнутри от внешнего мира бар отделяли широкие доски, намертво прибитые к стенам. — Бар работает только для оппозиции, — Матильда подошла к Александрии со спины. — Раньше тут постоянно распивали вина местные пьянчужки, а теперь сюда приходим только мы. Об этом месте знают даже не все повстанцы, — она обошла свою спутницу и, встав лицом к ней, вдруг посерьезнела. — Это наше запасное убежище. Наверху располагается гостиница. — Это тот самый бар, про который ты говорила в первый день нашего знакомства? — Нет, то был другой. Это же место совсем иное. И гораздо более важное, — она с какой-то любовью провела рукой под одному из столиков, стирая слой пыли. — Кто ещё знает о нем? — осторожно поинтересовалась Александрия. Матильда задумалась и устремила взгляд куда-то наверх, будто бы пытаясь вспомнить имена. — Капитан Дэнеску, Ирина… Йозеф. — А он-то откуда? — удивилась Александрия, подходя к барной стойке и присаживаясь за один из стульев. Матильда издала нервный смешок и отвела взгляд в сторону. — Мы с ним встречались когда-то. Недолго, правда, — она села за соседний стул и опустила взгляд на свои руки. — Решили, что нам лучше остаться друзьями. Она позвала официанта и заказала вино. Затем, переглянувшись с ним, она посмотрела и спросила у Александрии, хочет ли она чего-нибудь выпить. На вопрос о цене она лишь шутливо фыркнула. Колебавшись с минуту, Лихтеберг все же заказала себе безалкогольный глинтвейн. — Ого, vin chaud*, так рано! — улыбнулась Матильда. — До Рождества ещё месяц. — Уже меньше, — отрешенно ответила Лихтенберг. — Ладно, mon amour, я поделилась своим секретом, теперь ты расскажи свой, — она поддела девушку плечом и наклонилась ближе к ней, заговорщицки ухмыляясь. — Вы с Фридрихом вместе, да? — Что? — Александрия резко спустилась с облаков на твердую землю. — Нет конечно! С чего ты этого взяла? Матильда сначала застыла в удивлении, а затем громко засмеялась. В этот же момент официант вернулся с бокалом белого вина для Дюваль и обжигающим глинтвейном для Лихтенберг. Он оставил на барной стойке небольшую тарелку с сыром и ушел в помещение для персонала, оставляя девушек наедине. — Ты обращала внимание, как он на тебя смотрит? Так, словно ты сама Венера, сошедшая с картины Боттичелли, — Матильда произнесла это с какой-то мечтательной поэтичностью в голосе и, сделав глоток вина, заглянула в глаза Александрии. — Но разве его можно винить? Я его прекрасно понимаю. — А вот я тебя не очень, — настороженно отозвалась Лихтенберг. — Ты мне нравишься, Александрия. Александрия в шоке застыла, боясь пошевелиться. Она устремила свой ошарашенный взгляд на завиток корицы в кружке с глинтвейном, пока Матильда не похлопала её по плечу, засыпая извинениями. — Расслабься, я шучу, — Дюваль не удержалась и прыснула от смеха, пряча лицо за рукавом красивой шелковой рубашки. — Но ты и правда красивая. Александрия с трудом могла назвать себя красивой. Симпатичной — да, но не красивой. Её внешность была слишком сильно искажена нездоровой худобой и неказистым телосложением. Впрочем, не то чтобы это её волновало. Она привыкла выступать в роли серой мышки на протяжении своей жизни, а где ей не хватало внешнего обаяния, она с легкостью компенсировала его своим упрямым характером и целеустремленностью. Просто она была по-своему необычна. Матильде, например, больше всего нравился в девушке пронзительный взгляд серых, почти лисьих глаз. Афина в первый день знакомства обратила внимание на густые каштановые волосы, которые никогда не слушались девушки. Фридрих запомнил её голос. Все эти детали составляли целостный образ, который кому-то нравился, кому-то нет. В конце концов, как говорила когда-то маленькая Марлен, на вкус и цвет все фломастеры разные. Александрия заправила прядь волос за ухо и, пожевав щеку, поблагодарила Матильду за комплимент. — Можно кое-что спросить? — сухо начала Лихтенберг, желая перевести тему (думать о том, что происходило между ними с Фридрихом в последнее время ей не хотелось). — Да, конечно, — Матильда бросила на барную стойку пачку сигарет и, пошарив рукой по противоположной стороне стойки, вытащила и положила перед собой пепельницу. — Какое отношение ты имеешь к СВБ? Матильда щелкнула зажигалкой, и огонек на секунду отразился на её усыпанном веснушками лице. — Мой отец был там директором, — она выдохнула дым в сторону. — Два года назад его попытались арестовать за то, что он активно помогал оппозиции. Слышала про Марсель? — Александрия кивнула, и Дюваль продолжила. — Он очень помог им. В общем, если коротко, он сбежал, а мне пришлось разбираться со всем этим дерьмом. — Ты зла на него? — На папу? Нет, ни в коем случае. Я скучаю и надеюсь, что он жив и здоров. У него не было выбора, так что я не виню его за то, что он сбежал. Тем более, я ведь тоже приложила к этому свою руку. В смысле, к оппозиционной деятельности, — она стряхнула пепел в пепельницу и устремила задумчивый взгляд на полку со спиртным напротив. — После его исчезновения меня понизили, и я успела проработать там какое-то время. Мне ещё повезло — думаю, я была им нужна, они пристально следили за мной и моими передвижениями, потому не уволили сразу. Ну и бонусом я прошла через все это публичное унижение на телевидении, когда меня вынудили отказаться от родства с отцом, чтобы сохранить место в СВБ. А полгода назад меня уволили окончательно. Александрия молча слушала девушку. Несмотря на сочувствие, она не могла понять, как Матильда так легко простила отца за то, что тот её бросил. В глубине души ей хотелось бы отпустить обиду и злость на своего родителя, ведь, как правильно заметила Матильда — вряд ли у него был выбор, уйти или остаться. Но это было не так просто. Александрия была ребенком, и эта детская обида до сих пор таилась где-то в самом сердце. Дюваль же пережила это в уже сознательном возрасте, с окрепшим умом, четким мировоззрением и пониманием происходящего. Девушка сделала глоток из кружки с глинтвейном и подперла подбородок рукой, вновь погружаясь в мысли. Как чувствует себя папа после её ухода? Она никогда не думала о нем, ведь последние годы он только и делал, что пил, пытаясь залить боль ядовитым алкоголем. Она не хотела думать о нем, потому что последние годы он приносил ей и маме неудобства и боль. Но сейчас она увидела ситуацию с другой стороны. Ушедший и чудом выживший на войне отец был разбит так же, как каждый, кто столкнулся с несправедливостью войны. Он ушел, оставив жену с двумя маленькими детьми, а затем вернулся, чтобы провести остаток жизни в нищете и страхе. Он замкнулся, и в момент уязвимости, когда ему требовалась помощь и поддержка семьи, он остался один на один со своими мыслями. — А что насчет твоей семьи? — спросила Матильда. — Я не очень люблю говорить на эту тему, — Александрия натянула рукава свитера на костяшки пальцев. — Ладно, забудь. Все в порядке, mon amour. Ты мне лучше вот на что ответь — ты правда стреляешь из снайперской винтовки? — Да. — У нас не так много опытных снайперов, — Матильда сделала последнюю затяжку и отправила небольшой бычок в пепельницу, предварительно замяв его. — Я возьму тебя в свою команду. Но Фридрих не простит мне, если что-то с тобой случится, так что пообещай мне не высовываться лишний раз. Договорились? — Договорились, — Александрия хмыкнула.