Завтра, как награда, покажешь эмоции

      Всю неделю ничего не происходило, что пугало нас с каждым днем все сильнее. Я все дни проводила за грядками, только по вечерам могла увидеться с Веркой и поговорить… да разговору* ни-ни. Мама очень часто ругалася на меня за все подрят, но я не имела права злиться: она, как и я, беспокоится за Шурика — моего старшего брата. Когда мне было двенадцать, он отправился служить в армию, а через месяца два приехал к нам в село с другом, и больше мы не виделись. Раньше не было сомнений, что он в порядке: каждый месяц высылал письмо к нам о том, что да как в Москве творится, что окультурился, девушку нашел, а жениться времени нет, что с другом, которого я уже не помню, квартиру снимает, что он очень скучает и любит нас. Сейчас же письма нигде не было… Может, задерживается? Или времени на написание нет?.. Не знаем…       В один из таких вечеров сидели с Веркой у меня дома, картошку чистили. Мама в это время что-то готовила другое. Потом тоскливо посмотрела на меня.       — Ну кто так чистит?! — она подошла и выхватила нож, провела по шкурке и порезалася, прошипела и приложила палец с кровоточащей раной к губам, кинув нож в стену, а после ушла к себе в комнату и, я слышала, слезы лила… Уверена, ее сердце сейчас разрывается.       — Людк, не хочешь сегодня у меня переночевать? — прошептала она, а я только отложила картошку и продолжила за маму варить суп.       — Спасибо, но надо готовить. Дочистишь за меня?       — Конечно, — с улыбкой тихо произнесла подруга и, предвидя большую работу, закрепила по-туже свои рыжие волосы в резинке, кстати, волосам я тоже по-белому завидовала. Она красавица… Не то, что я.       Еще одна беспокойная неделя, а письма все нет. За то время приснилося, точно брат приехал к нам, и я с улыбкою на лице однажды прибежала к маме, но оказалося, что я просто видела сны. Конечно, беспокоиться не стоило: он сейчас должен был заниматься армией, все-такое, какое уж дело до нас с мамой?       В одно раннее утро к нам в дом постучались, что странно, потому что дверь всегда открыта, даже в военное время, ради соседей, а уж если враги — такова судьба. Мама еще спала, поэтому я, обернувшись в одеяло, тихо-тихо босиком прошлась по дому и заглянула в окно рядом с дверью: из окна на меня смотрел некто мне незнакомый… Точнее, я его не знаю, но что-то знакомое в нем есть. У него были голубые глаза и светлые, коротко стриженые волосы, даже блондинистые, наперекор им густые темные брови и черные пушистые ресницы… А на прямом носу было несколько веснушек. Уж потом, глупая, заметила на нем форму! Солдат наших! Обрадовавшись, открыла дверь, поежившись в одеяле от утреннего холода.       — Доброе утро, — шепчу я, а он как-то странно на меня смотрит… Но вскоре вяло улыбнулся и кивнул.       — Вишнева? — спрашивает он, и мои глаза округляются до размера яблок. Это точно не почтальон, так что он связан с армией. Возможно, знает Шурика?       — Агась… — я немного отдаляюсь от двери, впуская гостя, и тот, сняв сапоги, с радостью вошел в дом и положил фуражку на стол, все еще смотря на меня.       — На самом деле все не так хорошо, как кажется, Вишнева… — в один момент он стал грустным и опустил глаза, поникнув. От чего такая быстрая смена настроения?       — И что же случилось, что Вы пришли суды*? — я осторожно села напротив него и всматривалась в каждую черту лица. Только две недели прошло с войны, а на нем удивительно много царапин, даже на руках, на них особенно. На нижней губе уже запеклась кровь, под бровью была новая царапина, а по сильно выраженной скуле под двух-трехдневной щетиной вытянулась большая рана. На его форме были кое-где пятна крови.       — Твой брат… — он сделал паузу и прикусил губу, сильно нахмурившись, словно ему было больно рассказывать. Так и было, уверена. — Он попал в плен и, скорее всего там и… — он опустил голову на фуражку, пряча лицо.       В этот момент мне показалося, что частичку меня разрезали ножом, как моркошку… Это потрясение слилось со слезами… Я обернулася и увидела, как мама стоит в дверях своей комнаты и тоже плачет. У меня отняли брата… человка, который все мое детство до ухода в армию помогал, защищал от местных проказников… А когда было совсем плохо, рассказывал интересные истории, в которые я окуналась с головой… И засыпала мирным сном. А сейчас его нет. Нет части моей души, моей семьи. ЭТИ КОЗЛЫ ОТНЯЛИ У МЕНЯ ШУРИКА! Я не могу осознать… Этого не могло произойти, нет… Как же так? Тот, кто понимал и знал меня лучше, чем кто-либо, сейчас где-то далеко… И, скорее всего, еще и погиб. Не могу… Нет…       В глазах резко потемнело, а в ушах появился пронзительный звон… Слезы душили, и я не справилась с этим. Последнее, что почувствовала, так это сильные руки молодого солдата…       Как только очнулась, увидела перед собой Верку, которая была с припухшими красными глазами — тоже расплакалася… Он ей был тоже, как брат, дорог… Думаю, уже вся деревня о нашей трагедии узнала…       — Людка!!! У тебя кровь носом шла! — она легла на меня, от чего стало душно, но я обняла подругу, уткнувшись в ее покатое плечо и рыжие волосы.       — А солдат еще здесь? — тихонько говорю.       — Агась, тута*… На кухне с тетей Зиной говорит, — не думаю, что сейчас маме легче моего… Тем более, кто знает, что говорит ей солдат.       Я попыталась встать из-под Верки и, сказав ей идти к своим, зашла на кухню. Голубоглазый молодой человек так и сидел с лицом, полным трагедии…       — Вишнева, как ты? — вдруг он спрашивает, от чего я будто выныриваю из толщи воды. Смотрю на него… И добрые, но печальные глаза осматривают меня с ног до головы.       — Бывало и лучше… — я подсаживаюся к маме и беру ее за руку.       — Поедешь со мной в Москву? — спрашивает он, и у меня чуть не отпадает челюсть…