Проклятье на двоих

Наездник из Ангира нынче был так себе, и уже через пару часов Мародёр запросил привала. Ристан хмыкнул про себя, но спорить не стал. Они спешились и остановились передохнуть на живописном берегу местной речки. За рекой виднелась мирная деревушка. Где-то в ветвях ив цокали птички. Вода бодро журчала, свежий ветерок разгонял мошкару, солнце сеяло блики на речной ряби — одним словом, благодать! Особенно, когда он рядом. Ристан поймал себя на этой мысли, и настроение разом упало. Захотелось утопиться в этой самой речке. С детства ему никто не был нужен. Компанию ему составляла только мама. Изредка наведывался дядька-почтовик, который и пристроил племянника в гильдию после того, как лихорадка унесла жизнь сестры. Ристан помнил тот день отчётливо, каждый раз мучительно переживая свою беспомощность. В городе многие заболели, заезжий маг назвал происходящее дивным словом «эпидемия». Тот маг извел все городские запасы трав на самых слабых и самых богатых. Мама слегла, когда маг объявил о том, что ждёт пополнения со дня на день. Ристан не отходил от неё весь день и всю ночь: менял влажные полотенца, уговаривал потерпеть и дождаться дядю, осторожно поил водой. К рассвету маме стало легче, и он обрадовался: иногда люди болели дней десять, значит, мама точно дождётся помощи. О том, что некоторые умирали через сутки, а то и меньше, Ристан старался не думать. Последнее, что успела сказать мама, он не забудет никогда: — Танни, всё будет… хорошо… — голос её был слабым, но в нем, как всегда, слышалась улыбка. — Только обещай мне… обещай… что никогда не станешь… таким, как… твой отец… Он молча кивнул. Она улыбнулась в ответ и закрыла глаза. Дядя приехал через два часа. Тогда Ристан поклялся себе, что станет почтовым и что всегда будет успевать вовремя. …С тех пор прошло много времени, и жизнь всё расставила по своим местам. Дядька умер через два года после смерти мамы — упал с лошади. Ристан остался совсем один. Былая наивность сошла детским пухом, уступив место толстой, прочной шкуре. О, сколько раз его пытались обмануть, когда он только начинал работать на почте! Ристан всегда давал скидку тем, кто просил. Но затем проверял, действительно ли у заказчика пятеро маленьких детей или больная мать. Как выяснилось, обманщиков на свете гораздо больше, чем честных, нуждающихся людей. Ристан делал выводы. И вот ему двадцать пять, он считается одним из лучших почтовых в королевстве — и за глаза его зовут Бессердечным. От невесёлых мыслей его отвлекли детские крики: на другом берегу стайка ребятишек затеяла то ли игру, то ли потасовку. В итоге один из детишек шлёпнулся в воду с обрыва, закричал, забился, пытаясь выбраться, но не мог. Видимо, зацепился за что-то под водой. Остальные дети испуганно закричали, но никто не бросился товарищу на помощь. Ристан ещё только додумывал мысль о детских ссорах, а Ангир уже вскочил и не раздеваясь кинулся в воду. В груди привычно кольнуло, заныло в висках — Ангир плыл мощными гребками, быстро удаляясь от берега. Напуганные дети разбежались кто куда, а тонущий мальчик продолжал звать на помощь. Ристан представил, как трудно Ангиру плыть, и, вздохнув, вошёл в воду. Речка была не слишком глубокая, так что, дойдя до середины, он вымок только по грудь. «Пропали мои сапоги», — мелькнула и тут же погасла мысль. Мальчик перестал кричать и барахтаться: видно, нахлебался воды с перепугу. Ангир нырнул рядом с тем местом, где ребёнок последний раз всплеснул руками, и довольно долго не показывался на поверхность. Ристан даже начал волноваться, но рассудил, что, если бы Ангир утонул, он сам почувствовал бы что-то новое. Наверное. Ристан уже решился плыть за напарником, но тот вынырнул, шумно отфыркиваясь. На руках у него был ребёнок. Ангир огляделся, нашёл Ристана взглядом и кивнул в сторону берега, с которого упал мальчишка. Мародёр выбрался на пологий берег левее обрыва и принялся приводить ребёнка в чувство. По счастью, тот не успел захлебнуться насмерть и вскоре уже откашливался и крупно дрожал. Ристан осторожно доплыл до того берега. Оказывается, прямо под обрывом был небольшой, но глубокий омут, со дна которого поднимали корявые лапы-ветки утонувшие деревья. Вблизи оказалось, что мальчонка был щуплым и пронзительно рыжим. А этого вполне достаточно, чтобы местные ребята решили разнообразить деревенские будни, гоняя рыжую мелочь. Из деревни, голося, примчалась толстая тётка и утащила промокшего, дрожащего ребёнка. — С-с-спасиб-б-бо, д-д-дядька-п-п-почтовый! — простучал зубами мальчишка прежде, чем мамаша, кланяясь и причитая, забрала его. Почтовые вернулись на тот берег, где остались встревоженные кони, и устроились на траве, чтобы просохнуть на солнышке. — Детей любишь? — спросил Ристан, выливая воду из сапога. — Не люблю, когда никто на помощь не идёт, — Ангир помолчал и добавил. — Помнишь, ты спрашивал, почему я по развалинам стал ходить? Мародёр улёгся, закинув руки за голову. — Угу. Ристан отставил сапоги в сторонку и тоже опустился на траву. — Когда мелкий был, меня ребята постарше в банду звали, — начал Ангир. — Я отказался. Тогда они меня избили и в склеп засунули, чтобы напугался, как следует, и не зазнавался впредь. А там призрак жил. Ну, то есть обитал. Ангир поерзал, устраиваясь поудобнее. — У них, знаешь, все просто: или ты боишься, или тебя. Мне, конечно, страшно было. Всего-то семь лет, да и крови много: нос разбили, а кровь, все знают, мертвецам нравится. В общем, мелкий, безоружный и вкусный. Я сначала орал, звал на помощь, плакал даже. Ристан слышал, что напарник улыбается, но невесело. Словно вспоминать о себе мелком одновременно приятно и горько. — Но никто не пришёл. Не знаю, час прошёл, два или три. Я сидел в темноте, уже не верил, что когда-нибудь оттуда выйду. А там и призрак появился. И там стало ясно: либо я, либо меня. Тогда я понял, что страх, он внутри. Не снаружи. И если не бояться, то тебя никто не напугает. И не только в склепе. Ангир помолчал и вдруг усмехнулся: — А ещё с духами договориться можно, и с ними даже чаще, чем с людьми, получается. Ристан повернул голову и принялся разглядывать своего спутника. Пристально и внимательно, словно только что встретил. У него, оказывается, синие глаза. И длинные тёмные ресницы. Прямой нос. Четко очерченные губы, всегда готовые улыбаться. — Да уж, что-то я заболтался, — Ангир, словно услышав мысли напарника, широко улыбнулся. — Надоел тебе, наверное, своими историями! — Нет, мне интересно. Ангир удивленно покосился на Ристана и, поймав прямой взгляд спутника, вдруг отчего-то покраснел. — Ну… это хорошо, — с запинкой признал Мародёр, не отводя глаз. Ристан почувствовал, что сердце бьётся где-то у горла, а в этом самом горле пересохло так, словно он не у воды лежал, а где-нибудь в пустыне. Ангир с трудом сглотнул, будто и у него в горле стало сухо-сухо. В его синих глазах, вдруг оказавшихся так близко, Ристан разглядел золотистые крапинки — ярче искр от костра безлунной ночью. Ближе… еще ближе… — Эй, господа почтовые! — прокричал пронзительный голос. — Эй! Ристан вздрогнул и отстранился. Ангир вздохнул, опустился обратно на порядком уже отсыревшую землю и закрыл глаза. — Господа почтовые, посылочку не возьмёте? — пронзительный голос стал ближе и просительнее. Тощий мужик в линялых штанах торопливо приближался к ним со стороны дороги, таща за собой упирающуюся козу. — Козу не возьмём, — негромко, но твёрдо заявил Ангир, не открывая глаз. — Само собой, — буркнул Ристан. — Господа почтовые, вы ж в сторону Бьюринга? Довезите посылочку, — мужик, наконец, дошел до них и вежливо поклонился. — Я заплачу! — Козу, что ли? — поинтересовался Мародёр, отмахиваясь от этой самой козы, которая норовила то ли обнюхать, то ли пожевать почтового. — Не, не козу. Звёздочку я зятю не доверю! — решительно заявил мужик. — Он у нас трубочку забыл, когда в том месяце приезжал. Звёздочка, нельзя! Простите, господин хороший! Мужик отогнал Звёздочку от Ангира и торопливо продолжил: — Так вот, зятёк-то весь извёлся: пришлите, мол, трубочку назад! Через купцов передал, с соседкой передал, еще б голубя прислал! Нет бы самому заехать, уважить нас со старухой, так нет! — голос его задрожал от возмущения. — Ногу он сломал, видите ли! А жена, то бишь дочка наша, на сносях! Я думал: дай-ка сам съезжу, заодно погляжу, починил ли он крыльцо — обещался-то давно! Да нынче говорят под Бьюрингом неспокойно! Последнее предложение мужик произнес зловещим шёпотом с придыханием. — Мы не в Бьюринг, — сумел, наконец, вставить Ристан. — Да? А я-то думал… — огорчился мужик. — Но в той же стороне ближайший город Бьюринг — если вам дальше, то не сочтите за труд!.. — Нет, — Ангир решительно поднялся. — Простите, добрый человек, у нас свои дела до Бьюринга. Дождитесь других почтовых или каравана в ту сторону. Мужик вздохнул и понуро удалился, волоча козу, а почтовые, снова погрузившись в молчание, вскочили на коней и тронулись в путь.

***

Змей начинал чувствовать лёгкое раздражение: почтовики мчались так, будто от этого зависела их жизнь. На самом деле, конечно, и правда зависела, но им об этом не должно быть известно. Придётся по-настоящему поторопиться: перестать спать по ночам и чаще менять лошадей. Это несложно: всего-то двойные обеды в придорожных заведениях — и поддерживать себя в отличной форме Змей сможет очень и очень долго. В конце концов, не зря же он столько десятилетий посвятил тому, чтобы отточить свое мастерство владения телом. Змей (у него тогда было другое имя, но это уже неважно) сумел покорить живой организм — единственный из всех магов, кто отважился зайти так далеко. Он создавал химеры, сплавляя тела животных. Затем — животных и людей. И наконец, вершиной его «творчества» стал пятерной человек. И все элементы этой химеры жили! Дышали! Немного двигались! А некоторые даже осознавали, что происходит. Но вместо заслуженного признания и славы он получил осуждение, презрение и смертный приговор. От собратьев по гильдии, коих он всегда считал людьми разумными и прогрессивными. И ведь опыты он ставил только над бездарными серостями, которых и людьми-то назвать язык не поворачивался! «Разумные» согильдийцы атаковали его башню, уничтожив ценные образцы, дорогое оборудование и инструменты, библиотеку! Вспышки взрывов до сих пор иногда снились ему, и тогда он просыпался мрачным и разбитым. Бывшие коллеги были уверены, что он сгорел в башне, но они недооценили его волю к жизни и способности. Обожённый и иссечённый осколками, изуродованный и почти ослепший, он сумел спрятаться в потаённом месте, переждать самые страшные взрывы. А затем из останков тела восстановил себя. И скрылся, никем не преследуемый. Змей поднёс руку ко рту и медленно провёл пальцами по старым шрамам. Он навсегда запомнил своих палачей. Все они уже давно мертвы, а он всё живет. Змей улыбнулся: почтовые голубки ответят и за эти некстати нахлынувшие воспоминания.