Под стон танцующего бубна

Народу на кабацкой кухне потело — не протолкнуться. Поглазеть на нового шаманенка, спасшего Вешку прикосновением ладони, сбежалась чуть ли не треть городка. Чудеса, они же не каждый день случаются. Смущающийся всеобщего непривычного внимания, уже прочухавшийся от обморока Петя сидел на лавке у окошка, окруженный толпой детей и взрослых. Дрожал, икал и маленькими глоточками пил из большой глиняной кружки горячий травяной чай. На коленях у омежки ерзал пухленькой попенкой старший сынок Мафоя, белокурый альфенок трех весен отроду, совал омежке в рот помятый пряник. — Куси, — уговаривал тоненьким голосочком. — Ну куси! Это вкусно! Петя отказывался, отворачивал бледное, распухшее от слез лицо. Бедному было не до еды. Чай сладкий, щедро сдобренный медом — достаточно. Напротив омежки, то и дело промокая рукавами мокрые глаза, восседал, колыхая рыхлым пузом, хозяин кабака, сам Мафой Кружка. Альфач сжимал в кулаке, за горлышко, тыквенную бутыль с первачом и время от времени прикладывался к бодрящему напитку — успокаивал нервы. За широкой Мафоевой спиной маячил седой повитух Лунь, гремел, сгорбленный, многочисленными амулетами. Подмышкой шаман держал простенький потертый, так и не пригодившийся сегодня бубен. Бета злился — посланный за приемными родителями Петьки служка как в воду канул. То ли не нашел, то ли случайно заблудился в переплетениях до последнего камушка знакомых улочек, эхе-хэ. — Ну я болванка, — негромко говорил шаман икающему Пете. — Ну, болванка… С пеленок забор в забор живем, сам тебя учил суставы править, а дар пропустил, не почуял… Слепец… Пора на покой… Пазуху повитуха оттягивал сверток с необходимыми при родовспоможении бронзовыми инструментами, карманы холщевых портков — предназначенные обожавшей старика детворе леденцы, разноцветные петушки на палочках. — Мафой, — шаман теребил кабатчика за плечи, — а давай отправим мальца куда-нибудь учиться, что ли, хоть в Калину? Тамошние шаманы хорошо учат… Мафой солидно кивал, соглашаясь. «Сильных шаманов много не бывает, — считал альфач, — зато польза от них миру огромная, что для людей, что для скотины. Лечат хвори, раны и переломы, погоду заклинают, заманивают в сети рыбу и прогоняют зимой от границ городка стаи оголодавших волков. С духами общаются. Отсыплю звонов, не скупясь — пусть учится, заслужил». Вешку он любил искреннейшей любовью и не мыслил жизни ни без него, ни без их общих ребятишек. Истеки Вешка в родах кровью — великое, неподъемное горе бы сейчас разрывало сердце мужчины! Спасибо Петьке за сбереженный семейный очаг! — Где твой батя, малец? — ворчал счастливо улыбающийся кабатчик. — Не спешит за звонами, ой не спешит. И где мой младшенький альфенок? Окий, где ты, окаянный? Неси его сюда — народу покажу, нареку первым именем! Окий не откликался, не слышал — хлопотал на втором этаже. Не дозвавшись старшого супруга, Мафой не расстроился, хрустнул протянутым кем-то пупырчатым огурцом. — Тяжелы омежьи хозяйственные дела, — доверительно сообщил захмелевший кабатчик Луню, запрокидывая назад голову. — Пока мы, альфы, меряемся суками и хлещем первач, они, брюхатые, парятся у вечного огня, драют полы и нашим деткам сопли подтирают. Еще — шьют, вяжут, прядут и блюдут скотину. — Плетут корзины, — вякнул угостивший Мафоя огурцом пожилой бородач, естественно, альфа. — Солят грибы, — подхватил другой, альфа помоложе. — Месят тесто, — хлопнул в ладоши третий, совсем юнец. — И раздают подзатыльники, — он поскреб коротко стриженую русую макушку, очевидно, вспомнив справедливо карающую за лень длань папы. — Моют горы грязной посуды в тазах, — просипел пятый, ровесник пожилого, — едким дектярным мылом. — Стирают, — рыкнул шестой, рыжий и мощный, с алой повязкой стражника на рукаве. — В любую погоду, даже в лютый холод, на реке! Мафой обвел непрошенную группу поддержки дремотным взглядом и хмыкнул. — Альфы тоже иногда стирают, — он назидательно поднял вверх толстый палец с обломанным грязноватым ногтем. — Еще колют дрова, доют скотину, таскают воду и навоз, косят траву и копают огороды. Нишкните, а, и топайте ужо по домам? Голова от вашей пустой брехни чугунная. Отчетливо прозвучавшему в голосе хозяина раздражению вняли и начали разбредаться, за руки волоча упирающихся, хнычущих малых детей. Полночь близко, славно потрепали языками, распили кто кваску, кто бражки — пора и набоковую.

***

Проснувшийся толчком Андрюша с недоумением прищурился на незнакомую печь и жадно затрепетал хищно раздувшимися ноздрями — о духи, царящий в темной комнате аромат спелой земляники можно было резать ножом. Густой, духмяный, сладостный. Так пахнет Ванечка. Нечто округло-твердое уютно отдавливало альфочке левую, занемевшую руку. Вспомнив, что именно, Андрюша хрипловато заскулил от счастья — ибо плечо плющила Ванечкина растрепанная голова. Обожаемый колокольчик сопел носиком и подергивался во сне. Не он ли только что больно пихнул соседа по полатям локтем под ребра? Конечно, он. Омежка спал очень беспокойно, покашливал и ворочался — страдал течными спазмами. Бурчал что-то неразборчивое, стонал. М-м-м, пожалуй, возбужденный до состояния «щаз взвою» Андрюша знал, чем помочь любимому, тем более все понимающий, добрый душой Сава ушел ночевать на сеновал, оставив якобы молодоженов вдвоем. Аккуратно выпростав из-под Ваниной головы онемевшую руку, парнишка несколько мгновений боролся с грозящей свести с ума похотью и размышлял, не лучше ли поостеречься, сползти с печи и выйти во двор, пообщаться с дунем кулаковым. Потом на пробу коснулся плотно сомкнутых манящих губ Вани своими. Теплые, мягкие, сухие. Вкусные — аж сердце в груди подпрыгнуло. Затрепетавший дремотный Ваня, не открывая глаз, ответил на поцелуй. — Елочки, — прошептал, тонущий в обволакивающем со всех сторон Андрюшином хвойном запахе. Духи, духи, духи… Растворяющийся в ранее не ведомых ощущениях Андрюша, едва не теряя сознание, шумно выдохнул в поймавший его восторг, приоткрывшийся навстречу омежий рот и слегка усилил нажим. Первый робкий поцелуй двух девственников… это много или мало? Ваня поощряюще всхлипнул и тоже вздохнул, возвращая жар тела. Миг, и он, повернувшись набок, свободно закинул Андрюше на голые бедра голую ногу. Упх-ха… Альфочка оказался совершенно не готов к подобному откровению Сладко охнул и заколотился в нахлынувшей волне острого удовольствия. Спустил, ага, подросток есть подросток. Испачкав подол выданной на ночь Савой рубахи, парнишка затих, продолжая касаться губами Ваниных губ и дурея от земляники, заново наливаясь желанием. Внутри горело огнем, мысли скакали и мутились, вставшее дыборем мощное альфячье естество приподнимало бугром одеяло. Ваня отчетливо пробормотал — мухи, опять завозился и на этот раз повернулся к Андрюше спиной. Рубашка омежки задралась чуть ли не к подмышкам, а больше никакой одежды на колокольчике не имелось. Попка, абсолютно обнаженная, гладенькая упругая попка крепко прижалась к бедру альфы, и Андрюша знал — если проведет пальцами по разделяющей ее напополам вертикальной ложбинке, наткнется на затыкающий мокнущую узкую, припухшую дырочку влажный тряпочный тампон. Ох, ох, ох… Захлебывающийся земляникой юный альфа и умирал — хотел, и боялся приступить к последней, завершающей стадии придуманного Петей плана. Парнишку вдруг обуяли сомнения, а стоит ли совращать Ваню до свадьбы. Отношения вроде наметились и без срочного вдувания колокольчику пуза. Или примерещилось и не наметились? Потом Андрюша вспомнил сразу про оставшегося в городе, перемигивающегося с Ваней Лодочника и папу. Не брюхатым папа колокольчика в род не примет, договорились молодые через его макушку или нет. Павун уже присмотрел старшему сыну пару, миловидного, огненно-рыжего ученика шамана из небедных. — Никому не отдам, мой, — наконец решился взвесивший «за» и «против» альфочка, запустил под одеяло дрожающую руку и накрыл пылающей ладонью твердый пах соблазнительно отставившего попку Вани. Некрупный напряженный омежий меньшой братишка пачкал вязкими капельками. Сонный Ваня охнул и требовательно толкнулся тазом навстречу ласке. Омежкой управляла не сдерживаемая амулетом-подавителем, дополнительно разогнанная подлой шаманской настойкой, напрочь отключившая мозги течка.