Под стон танцующего бубна

— Как это — не женатые?! — уперший кулаки в бока Сава наступал медленно, но верно, и выглядел очень-очень злым. — Ты хоть понимаешь, дрянь с узлом, что наделал?! Прячущий в ковшик ладони альфячьи причиндалы, пунцовый от смущения Андрюша беспомощно пятился, сдаваясь под напором ярящегося шамана. При этом парнишка прикрывал широкой спиной жалко кривящего распухшие, зацелованные до полной вишневости губки, алеющего щеками Ваню. Основательно затраханный голый омежка судорожно кутался в мятую простыню. Его ключицу украшала, теряясь среди многочисленных синеватых засосов, свежая, до сих пор кровящая метка. — Обрюхатил до свадьбы! — шипел Сава, клацая зубами. — Без родительского на то пресветлого позволения! Безумец ненормальный! А как вам не разрешат жениться, ему теперь через твою похоть позор принимать?! Ах, если бы я знал! Горе, горе! Глупые дети! Андрюша потел, сопел и пыхтел — терпел. Вот и настигла расплата за совершенный грех, охо-хо, все отвешанные шаманом плюхи — заслужены. Да, он такой — мерзкий, грязный совратитель. Накачал доверившегося ему течного, не защищенного амулетом Ванечку семенем под завязку именно с расчетом на позор и пузо, и? Нигде не стыдно. От слова совсем. Ну, может совсем чуть-чуть… — Я его люблю, — твердо сказал альфочка Саве, когда тот выдохся и замолк глотнуть воздуха. — И никому в обиду не дам. Шаман печально вздыхал, мял в пальцах растрепанные концы пояска-веревочки. Смотрел-смотрел, потом негромко поинтересовался: — А он тебя любит, ты спрашивал? Настал Андрюшин черед подавленно молчать, ибо парнишка, увы, знал ответ. Эх, поторопился с пузом, поторопился. Привязал к себе Ванечку ребенком насильно, к нелюбому. Зато теперь поженятся. — Не противен, — мрачно отрезал альфочка. — У нас должно получиться. Я постараюсь — наизнанку вывернусь. Глупый, не понимал — не желал понимать. Не участвующий в беседе шамана и любовника Ваня кротко помаргивал, вытирал мерзнущими, липкими от испарины лопатками остывшую за ночь печную кладку. Совсем недавно напрочь посадившему криками голос омежке было потрясающе, ослепительно хорошо. Он, течный, раздвигая коленки на разрыв и по-кошачьи выгибаясь в пояснице, молил «еще», «глубже» и «сильнее» и восторженно поддавал навстречу толчкам. Сейчас же, когда марево гона частично рассеялось, у омежки вдруг заработали мозги. «Зачем я отдался Андрюшке, — вяло ужасался бедняжка. — О духи. Он точно меня обрюхатил. Какой кошмар, батя нас убъет». Ване вовсе не хотелось замуж за Лукича. Да, Андрюшка — трепетно-нежный и внимательный, но… «Без «но», — омежка давился одновременно безнадежными всхлипами и довольной, шалой лыбой. — Тебе понравились эти кувыркалки. Ты хочешь повторять их, и повторять, и повторять». От воспоминаний о том, чем они с медвежонком занимались под покровом ночи, бросало в заполошенный жар. Альфа загнал своему колокольчику отнюдь не сразу, сначала исцеловал и облизал всего, от ушных мочек до поджимающихся от удовольствия пальцев на ногах, даже в дырочку языком проникал… Брал в рот и сосал его омежье скромное естество и яички… Ох, папочка-папочка — распаленный прикосновениями, обезумевший от похоти Ваня громко стонал, тоже ласкал Андрюшу и по собственной инициативе, давясь, с охотой брал могучее альфье естество в рот, сосал и облизывал с причмокиваниями… На нёбе остался терпкий вкус Андрюшиного пота и прочих выделений. — Отстаньте от него, Сава, — уставший от отчитываний шамана, мучимый продолжающейся течкой парнишка поплотнее запаковался в простыню. — Я сам виноват, и вообще мне понравилось. Чем ругаться, лучше пожените нас вашей шаманской властью. Вернемся домой и покажем городу жирный кукиш. Все равно пути назад нет. Сказал и отпустило. Ну нет пути назад, нет! Ори-не ори, разбей полную хлюпающего сладкого разврата голову о стену… Андрюша будет отличным мужем, осыплет дорогими подарками и… Короче — крепко обвивать его не отличающийся стройностью обнаженный торс ногами, кусать за губы и тут же страстно-влажно зализывать следы от укусов. Зарываться пальчиками в кучерявые густые волосы на мягко-твердой груди и целомудренно глушить кулаком рвущиеся из горла вопли. Ага. Пока течка не закончится. А там авось подсобят добрые духи, хранители семейных очагов, и ура — мозг уплыл.

***

Зорька не хотела идти домой, словно чуяла — не найдет там любимого хозяина Ваньки. Жалобно, протяжно мычала, упиралась всеми четырьмя копытами в дорожную пыль и пыталась бодаться. Уставший воевать с глупой скотиной Котя давным-давно протрезвел на ночной стылой прохладе и крыл решившего разжиться звонами безработного батю-лодыря разными крайне неуважительными словами. — Я те побрыкаюсь, — увещевал тяжело поводящую рыжими боками корову юный альфа. — Я те на меня хвостом-то помашу! Дура ты рогатая! Кто тебе на скотобойне лоб чесать будет? Кто из шкуры репьи выберет? Зарежут, и поминай как звали! Станешь выпотрошенной, обескровленной тушей! Зорька внимательно слушала, пряла ушами. В умных темных глазах животного, обрамленных длинными, почти человеческими ресницами, блестела непролитая горькая влага. — Я не понимаю! — жестикулирующий перед ее мордой Котя почти плакал. — Не понимаю! Вот чего пялишься, а? Хлев у тебя теплый, с целой крышей! Жратвы — завались, на траве с сеном не экономим! Дойка — вовремя! Выгул — вовремя! Даже бык вовремя! Имей совесть, идем! Зорька мычала, уныло трясла медным колокольчиком. Окончательно утратив терпение, Котя поднял было босую ногу, ребром стопы приложить скотину под брюхо, и опомнился — не пнул. Грех по щедрому вымени лупасить, духи не простят непотребства. — Ну и стой тут одна, — зло сплюнул парень в продавленную колесами повозок неглубокую колею. — Я спать хочу и пить. Развернулся и зашагал, то и дело нервно оглядываясь через плечо, вниз по улице. Увы, Зорька не сдвинулась с места. — Идем! — позвал остановившийся в отчаянии парень. — Зорюшка, миленькая! Тебя обидят плохие люди! Собаки за ляжки покусают! Пожалуйста! Он помнил эту корову неуклюжим голенастым теленком. Сколько раз кормил главное Ванькино сокровище, подарок покойного о-деда, с ладони хлебом, морковкой и яблоками, сколько вычистил из-под нее навоза, сколько раз, жмурясь от удовольствия, целовал в широкий бархатный нос… Елки-палки, зеленые моталки! Бесшумно подошедшая упрямица нежно ухватила заплакавшего хозяина за рукав зубами, коротко мукнула и лизнула в щеку шершавым горячим языком. Благодарила за спасение, просила прощения за понапрасну проявленный характер и утешала. Котя, расслабляясь, похлопал признавшую вину рогатую по плечу, передумал и порывисто обнял за склонившуюся шею. — Ты не обижайся на меня, кормилица, — прошептал парень, полной грудью вдыхая теплый скотский запах и глотая слезы. — Я исправлюсь и с Ваней помирюсь обязательно. Жирный — завидный жених, трезвенник, богач. Под ним наш Ванька как сыр в масле закатается. Смешно, но альфочка сообразил только сейчас — спаленка младшего братишки опустела навсегда. Не петь Ване больше на кухне, раскатывая тесто для пирогов, не ругать Котю за вечно драные портки, не доить Зорьку и не прятать от бати вырученные на рынке медяки. Не варить под окнами в котле ароматное прозрачное мыло Ятарь. Следом за Ваней рано или поздно найдет мужа и Петька. Эх, тоска. Родное гнездо разваливается… Они вернулись на подворье вдвоем, освещаемые загадочно-равнодушно улыбающейся с черных, усыпанных мерцающими звездами небес круглой желтой луной. Шмыгающий носом человек открыл тяжелые деревянные ворота, за рог ввел пофыркивающую корову в хлев и присел у порога, переоценивая некоторые ценности, в основном — семейные, утраченные.