Под стон танцующего бубна

Андрюша на руках внес едва лепечущего, обессиленного Ваню на незнакомое подворье и терпеливо замер, ожидая, пока хозяин, стройный русоволосый омега весен тридцати в позвякивающем на шее ожерелье из птичьих черепов, закроет за ним ворота. Альфочку откровенно пошатывало, но любимого он не ронял. Выплыли. Точнее, выплыл Андрюша и сумел вытащить из стремнины омежку. Парнишка очень смутно помнил, как, захлебываясь и раз за разом уходя под воду с головой, боролся с течением, как полз, в принципе, утонувший и теряющий из легких последние остатки воздуха, куда-то по дну, волоча за собой, за косу, переставшего бессмысленно вырываться, обмякшего Ваню. Как, отчаявшийся спастись, вдруг выполз на берег, приводил фактически умершего Ваню в чувства и отхаркивался, не помнил вообще — в памяти зиял черный ухмыляющийся провал. Ну и ладно, не помнит — значит не нужно. Главное, прижимаемый к груди нежный колокольчик дышит, и не просто дышит — уже частично прочухался и, захлебываясь кашлем, бухтит первые робкие протесты. Нижайший поклон милосердному духу реки — сжалился, выпустил живыми. Громыхнувший запором хозяин похлопал ладонью о ладонь и повернулся к незваным ночным гостям. Усталое некрасивое лицо омеги не выражало ничего. — Неси в дом, — велел шаман лишенным эмоций тусклым голосом. — Там хотя бы топлено. Андрюша подчинился беспрекословно и, неуверенно ступая — ноги подкашивались — последовал за омегой. Тот привел альфочку в большую, почти лишенную мебели комнату и знаком показал — клади мальчика на скамью у печки. — Где вы вымокли? — спросил с некоторым удивлением. — Купаться в бурю опасно. Колотящийся ознобом Андрюша, не выпуская Ваню из судорожной охапки, присел к теплому печному боку. Молчал, собираясь с мыслями. Он скажет незнакомцу правду. — Мы удрали со свадьбы, — выдавил из горла, откашлявшись. — Вот, я и он, — альфочка поцеловал Ваню в кончик ледяного мокрого носа. — На лодке. Лодка перевернулась посреди реки, напоролась на корягу. Шаман удивленно вскинул брови, вроде принюхивался к чему-то. — Со свадьбы? — переспросил омега недоверчиво. — Молодожены, ага, — и завис, размышляя. — Замечательная у вас первая брачная ночь, ребятишки, — выдал, вдоволь намолчавшись и, очевидно, приняв какое-то решение. — Чуть на корм рыбам не отправились. Андрюша следил за скупыми движениями сухощавых, натруженных кистей рук шамана и пытался сообразить, почему тот принял их за молодоженов. Оба были одеты не соответствующе бракосочетанию просто, не обвешаны серебряными украшениями, без праздничных бисерных поясов, босые, растерзанные и перемазанные илом. Хотя… молоденькая, трепетно обнимающаяся, чмокающаяся парочка, уверяют — убежали со свадьбы, омежка выраженно попахивает спелой земляникой. Молодожены и есть — обычно свадьбы приурочивают именно к течке, стирающей стыд. — Нам бы переодеться во что-нибудь сухое, — по-прежнему сипя, обратился альфочка к покачивающему головой омеге. — Боюсь простуды, — и повторно чмокнул Ваню в нос. Шаман сморгнул и вдруг по-доброму улыбнулся, расцвел. — Давай-ка, — сказал, — спускай супруга с коленок и раздевай догола. Одеяло-подушка под лавкой. Эх, ребятишки-ребятишки… Счастливые. Пока Андрюша стягивал со слабо упирающегося Вани рубаху и портки, шаман достал из печи пузатый глиняный горшок, снял с прибитой на стену полки большую деревянную кружку, поставил все это на подоконник единственного имеющегося в комнате узкого окошка и куда-то вышел. Вернулся омега очень быстро, принес маленький, размером с кружку, бочоночек меда и тут же, на подоконнике, быстро намешал горячее питье. Ваню поили вместе, потом, напоенного и прикрывшего осоловевшие глаза, уложили на лавку и тщательно растерли пахучей, приятно пекущей кожу настойкой из выданной шаманом фляжки мутного бурого стекла. Когда закончили, омежка крепко спал. Представившийся Савой шаман заботливо укрыл парнишку одеялом, подсунул ему под голову подушку — мягкий квадратный мешок, набитый ароматными сухими травами, и удовлетворенно кивнул. — Твоя очередь лечиться, — поманил пальцем Андрюшу. — Ты первач пьешь? Или тоже молочка с медом налить? Медленно оттаивающий при печке Андрюша не знал, что выбрать, пожал плечами. Пожалуй, молоко — оно сладенькое, вкусное. Первач же, простите — фу-у-у, мерзость.

***

— Котя, Котенька! — молил с колен безнадежно роняющий на заплеванный кабацкий пол слезы Петя, терзая дрожащими пальчиками ворот разорванной до пупа рубахи. — Пожалуйста, пойдем, мне одному дома страшно! Пьяный почти в дрова Котя игнорировал названного братишку, тупо пялился в пустую кружку. Парень заказал бы еще кувшинчик браги, но звоны, увы, кончились. Пропил подарок старшого стражников, как есть пропил, подчистую. Ни медяшки Петьке на медовые орешки не осталось. Печаль печальная, горе горькое, неизбывное. Что скажет батя? Что скажет папа? Стоп. Петя сказал — один?! — Не понял, — юный альфа отпихнул кружку по скатерти прочь и кое-как выпрямился. — Батя не дома, что ли? Петя быстро-быстро закивал через икоту. — А где он? Обрадованный — Котя наконец слушает, омежка поплотнее запахнул на груди остатки разорванной Котей же рубашки и ответил, шевеля бровками: — Зорьку на скотобойню повел. Котя некоторое время обмозговывал новость, вяло шевеля щедро залитыми брагой извилинами. Вдруг до него толчком доперло, что именно сообщил Петя. — На скотобойню? — тихо изумился парень, мгновенно трезвея. — Ванину любимую Зорьку?! Ох, нет! — он затер виски. — Ваня не простит! Не спешащий подниматься с коленок Петя заплакал еще пуще и безнадежнее. До сегодняшнего вечера омежка и не предполагал, сколько в человеке соленой воды. Оказалось много, очень много, самого Петьки, кажется, меньше — лилась, проклятая, и лилась без перерыва по щекам. Прям как прозрачная слизь из попки в течку. Нет, на порядок больше. На три порядка. Нескончаемыми потоками. Если так продолжится дальше, скоро бедный Петенька иссякнет — сморщится и высохнет, словно опавший с дерева по осени листок. Уже и до ветру толком нечем пожурчать. — Догони батю, а? — омежка затеребил Котю за рукав. — Зорьку жалко! Ну пожалуйста! Полностью солидарный с Петей — Зорьку жалко — альфа стукнул кулаком по столу и встал, придерживаясь за стену. — Я постараюсь, — пообещал парень названному братишке, сооружая серьезную мордаху. — Клясться не буду, мало ли, вдруг не успею, — успокаивающе потрепал омежку по вихрастой макушке и, заметно пошатываясь, зашагал на выход. Петя вскочил, намереваясь бежать следом, но тут его ухо выделило в общем кабацком шуме некий новый звук. Кто-то где-то кричал, кажется, и вроде крик доносился со второго этажа. Мафой прибивает кого-то из супругов? Странно, троица кабатчиков обычно жила дружно, хозяин заведения не колотил своих омег… Крик повторился, и Петя облегченно выдохнул. Так мучительно, с отчаянным, выворачивающим внутренности звериным подвывом на выдохе может орать только роженик. Вешка созрел произвести на свет третьего альфенка, здорово. Надо бы подняться наверх, поддержать приятеля. Сказано — сделано. Позабыв — Ваня у Андрюшки и оба сейчас наверняка активно делают ребеночка, Петя в два пальца высморкал на пол сопли и, разулыбавшись ясным солнышком, побежал к ведущей в хозяйские покои узкой, скрипучей лесенке. Взлетел по крутым ступенькам, очутился в коротком, темном коридорчике и уверенно постучался в первую слева дверь. Ему открыл Окий, тот с перекошененным, серо-зеленым лицом мял в руках окровавленную, скомканную простынку. Едва увидев, кто явился, омега выронил тряпку и заполошенно всплеснул руками. — Петенька! — воскликнул старший Кружкин. — Тебя не иначе послали добрые духи! Вихрем мчи за Лунем, обещай серебряные горы! Пусть бросает все и несется к нам! Быстро-быстро мчи, потом попросишь, что захочешь — дам, не поморщусь! Верещи — Вешка помирает! Петя передернулся ледяным ознобом и… он сам не понял, зачем, но вместо того, чтобы развернуться и с воплями бежать к повитушному шаману Луню, резко выпрямил тонкий стан. — Подожди, — уронил с мгновенно онемевших губ, чувствуя — вдоль позвоночника зашебуршались колючие мурашки. Отстранил перепуганного Окия и шагнул через порог в хозяйскую спальню. Подошел на негнущихся, ставших тяжелыми, будто дубовые колоды, ногах к широкой разворошеной постели, на которой корчился на боку, зачем-то с прижатыми к заголенному раздутому животу коленями, Вешка, и коснулся враз погорячевшими подушечками пальцев этого живота. Невесомо, любовно огладил иссеченную фиолетовыми растяжками светлую кожу и скользнул ладошкой, тоже погорячевшей, к залитой красным промежности роженика. — Ап-пх, — всхлипнул, выплескивая изо рта внезапно рванувшуюся откуда-то из груди волну невыносимого, грозящего испепелить жара. — Я тебе помру. Живи давай, болванка, у тебя дети. Договорил и, закатив под веки погасшие глаза, кучкой осел на ковер. Потерял сознание и уже не увидел — обильно текущая из родовой дырки роженика кровавая струя подернулась рябью, иссякая в отдельные загустевающие капли. Чудо, о духи.