Под стон танцующего бубна

— Х-холод-дно, — продрогший до костей Ваня, всхлипывая, отчаянно стучал зубами. Обнимающий скорчившегося, до сих пор плачущего омежку со спины Андрюша мелко трясся — замерз ничуть не меньше. Они насквозь промокли под хлещущим с небес проливным дождем и сидели в образовавшейся на дне свободно дрейфующей по течению лодки луже синие, покрывались пупырками гусиной кожи. От погранца-то удрали, молодцы. Но умудрились угнать лодку без весел и, вынесенные на середину реки, боялись попытаться добраться до берега вплавь — стремнина на стремнине, унесет. — Простынем, заболеем, умрем, — бормотал Андрюша в затылок прижимающегося к нему в поисках хоть какого-то тепла Вани, имея в виду вовсе не себя. — Духи водные, духи воздушные, духи земные и лесные, разными травами и деревьями повелевающие, могучий Эш… смилуйтесь, уберегите сокровище… В одну могилу ляжем, я и он… Ванечка, Ванюша, мой трепетный солнечный зайчик, мой благоуханный колокольчик, держись, не угасай… И ведь не шутил, молился абсолютно серьезно. Вовсе не собирающийся умирать, с рождения отличающийся отменным здоровьем Ваня молчал, слушал и тихо дурел. Андрюша, этот жирный неказистый увалень с жаркими, будоражащими кровь интонациями и придыханиями шептал такие невероятные, полные искренней нежности и страсти, чарующе красивые слова… Каких, естественно, невольно развесившему девственные ушки омежке не говорил никто и никогда. А как он мощно двинул того бородатого пьяного альфу по мордасам, не испугавшись его страшных дружков… О-о-о… Поступок подлинного воина… Короче, поразил Андрюшка Ваню, и теперь внутри у Вани воцарился стойкий потрясенный кавардак. Вот вам и жирный, вот вам и медведь. Может, зря гнал Андрюшу из-под окон и грозил облить помоями? Подарки-то пухлячок носил хорошие, дорогие. — Ваня, Ванечка, — срывающийся низкий голос альфы лился в душу, согревая, разгонял нависшие, плюющиеся ослепительными молниями черные тучи, придавал уверенности. — Мой хороший, мой легкокрылый мотылечек, если бы ты знал, если бы ты понял уже… Не понимаешь, глухая вредная тетеря, не хочешь… Валенок ты упертый, а не колокольчик… Полено… О духи, да Андрюша даже ругался ласково, в его исполнении валенок, тетеря и полено звучали похвалой! Точно зря гнал. «Ох, стыдно за прошлую глупость, — растерянно размышлял очарованный искренними речами Андрюши Ваня. — Интересно, если прямо немедленно развернуться в кольце его рук, заглянуть ему в глаза и попросить прощения — простит? Наверно, простит»… Сомневался Ваня довольно долго, попросту смущался задуманного. Наконец омежке надоело мучиться угрызениями совести и он решился. Раздраженно мяукнул: заткнись за-ради духов, а? , таки развернулся и очутился с Андрюшей лицом к лицу. В то же мгновение в борт лодки ударил порыв ветра, потерявшего равновесие Ваню качнуло вперед, и губы альфочки и омежки соприкоснулись. — Ой, — изумился Андрюша во внезапный поцелуй, подхватывая Ваню под облепленную тонкой тканью рубашки спину ледяными ладонями. — Колокольчик, ты зачем?.. Не зачем, а почему. Лодка, зараза, подпрыгивает на волнах, не опрокинулась бы. — Я боюсь, — более не скрывая нарастающей с каждым рывком ненадежного суденышка паники, Ваня судорожно вцепился в широкие, оказавшиеся совсем не мягкими на ощупь Андрюшины плечи онемевшими пальцами. — Давай ты будешь держать меня, а я — тебя? — Давай, — с готовностью согласился Андрюша и привлек готового опять разрыдаться омежку вплотную к себе. — Только не плачь, хорошо? Ваня туповато покивал и уткнулся засопливленным носом альфе в грудь. Тоже, как выяснилось на ощупь, мягкую лишь относительно — под слоем выстилающего ее жирка переливались вполне крепкие мышцы. Занятно. Дрова, что ли, наследник богача Лукича на досуге между сватовствами колет, аль воду таскает своим домашним омегам? У них в подворье служки для подобной тяжелой работы есть. Озадаченный открытием — Андрюша куда плотнее, альфячистей и уютней, чем кажется с виду, Ваня забыл про слезы и повторно затих, сотрясаясь в ознобе. — Я тебя облил вчера водой, — покаянно вздохнул омежка. Андрюша глуповато хихикнул и чмокнул прильнувшего парнишку в мокрый лоб. — Забудь, колокольчик, — фыркнул. — Та вода давно высохла, — и обнял еще трепетней. Простил, ага. Любо-о… Еще бы… Додумать Ваня не успел — лодку мощно тряхнуло и опрокинуло, и оба кувырком полетели в бурную реку.

***

Обозленный на весь мир, Котя прижимал к разбитому, брызгающему кровякой носу ладонь и вызверялся на толпящихся вокруг стражников. — Трахнутые грязной морковкой надутые болваны! — попавшим в капкан волком рычал донельзя взбешенный парнишка. — Напыщенные тетеревы! Коряги без сучков! Дырявые дупла! Уберите от меня вонючие грабли, я вам не омега меня за седалище лапать! Орал, между прочим, не по делу. Был пойман за руку с поличным на месте преступления — пытался срезать у зазевавшегося пьяненького погранца с пояса кошелек и заслуженно получил от чужого альфы в рыло. Нет, чтобы смириться и благоразумно промолчать в тряпочку — зачем-то поднял вой. Тоже ж изрядно выпивший, ага. На устроенный вором-неудачником отчаянный шум-гам закономерно сбежалась толпой городская стража. Теперь бравые, вооруженные дубинками вояки неуверенно топтались, не зная, вязать Котю или нет, ну и, естественно, наслаждались бесплатным представлением. За Котиной возмущенно трясущейся перекошенной спиной, рыдая, ломал пальцы Петя. — Не трогайте нас, дяденьки! — скулил омежка, картинно захлебываясь ужасом и размазывая по миловидному бледненькому лицу слезы. — Папочка, батюшка! Убили! Как есть, убили! Парнишка оказывался в подобной нехорошей переделке не впервые: ну грешен был Котя, грешен, обожал срезать кошельки, и внутренне очень боялся — нареченного братца опять заметут в застенок. Кто тогда поможет по хозяйству, наколет дров и натаскает воды? Именно — никто. И придется Петеньке везде горбатиться одному. — Я сиротка! Торгую с лотка пирожками! У нас крыша текет, дяденьки! — омежка уже почти визжал. — Батя безработный музыкант, в браге утопился! Папа поломойка! Ваню медведь украл! Отпустите нас, дяденьки! Мы бедные! У нас звонов на муку нет! Ничего толком не понявшие из бессвязного громкого Петиного бреда, стражники опухли мозгами. Все поголовно взрослые, солидные и уважаемые соседями женатики, они сейчас видели не плюющегося ядом, шатающегося, окровавленного Котю, а его братишку, хорошенького, худенького, небогато одетого юного дарунчика и невольно проникались к мальчонке сочуствием. Отпустить обоих к Эшу, не брать греха на душу… — Ох, малец, заткнись! — рявкнул на Петю старший караула, рослый альфа мощного сложения. — Уши от тебя болят! Какого Ваню украл медведь? Куда? Откуда в городе взялись вдруг медведи? Омежка внял. Закусил костяшки и снизу воззрился на стражника мокрыми воспаленными глазищами, полными огромного, нечеловеческого страдания. — Андрюшка Лукин, — блондинчик горестно искривил пухлый ротик. — Замуж. У них гон. Альфа мутно попялился на реву-корову несколько ударов сердца и… заржал недоенным одичавшим конем. — Ах вот ты о ком, лапонька… — протянул он сквозь хохот и решительно заткнул не пригодившуюся дубинку за пояс. — Ну Ванька, ну… Молодцы, таки договорились. Совет им да любовь, и много-много терпения Ванечке со свекром! — и отмахнул подчиненным — мол, надоело, кончай комедию, пошли. И ведь ушли. Не забрали Котю, ура. Старшой, уходя, сунул Пете в кулак серебряную монету. — Купи себе орехов в меду, малец, — сказал с теплом, прощаясь. — Крыша у них текет, умора. Встретимся на Ванькиной свадьбе. Оставшиеся вдвоем посреди улицы, братья потерянно молчали. Котя пытался унять кровь, Петя продолжал безутешно плакать, вздрагивая плечами. Полученная от стражника монета не грела опустевшего, разрывающегося на части омежьего сердца, ведь задуманный на пару с Котей план блистательно удался — Андрюша действительно заполучил Ваньку. Так нужно, и отнюдь не ради звонов — невыносимо любимый Петей пухленький, уютный медвежонок наконец женится на своей зазнобе и будет счастлив. У-у-у…