Под стон танцующего бубна

Явление встрепанного красного Андрюши, силой волочащего за собой не менее запыханного и расхристанного Ваню, на родном подворье встретили гробовым молчанием. Судя по виду, пропавшие аж на четверо суток юнцы пришли откуда-то издалека пешком и всю дорогу до города усердно тормозили головами с сеновалов в грязные лужи. — Да отпусти ты меня! — требовал Ваня, упираясь и тщетно пытаясь вырвать руку из Андрюшиной хватки. — Миленький, хороший, отпусти! Я сейчас со стыда сгорю! — Не отпущу! — бухтел в ответ альфочка, продолжая переть вперед. — Трусишка ты, колокольчик! Не съедят тебя мои родители, клянусь, не съедят! Ну, может папа чуть-чуть понадкусывает! Смертельно боящийся встречи с Павуном, будущим свекром, Ваня лишь икал. О крутом, вспыльчивом нраве супруга Лукича ходили легенды одна страшнее другой. Оказавшись поставленным лицом к лицу с этим самым, величаво спустившимся с крыльца Павуном, омежка застыл вылупившимся, стремительно бледнеющим совенком. Мертво закусил губу, моргал. — Поздоровайся с папой, — мягко попросил Андрюша любимого и, обняв его, готового хлопнуться от волнения в обморок, за плечи, громко сказал: — Папа, я привел Ваню. Он теперь у нас живет. Мы женимся. Павун давил сына с нижней ступеньки смурным изучающим взглядом. Только сына, Ваню проигнорировал. — Женитесь, значится, — вымолвил немолодой омега после изрядно затянувшейся, угрожающей паузы и до побелевших костяшек сжал перила. — Как интересно… Через мой труп. Ты женишься на Лисенке, забыл? Андрюша упрямо выдвинул мягкий подбородок. Сузившийся зрачками, он вслепую нащупал висящую бессильной плетью Ванину руку и стиснул захолодевшие пальчики колокольчика своими, горячими и повлажневшими от напряжения. — Лисенку придется поискать себе другого мужа, — чуть громче, чем папа, выдохнул парнишка. — Дадим его бате откупного за обиду. Павун продолжал смотреть в упор, играл по скулам гневом. — Дадим? — супруг Лукича едва заметно, издеваясь, приподнял седоватые, подкрашенные угольком брови. — Лично я не дам ни медяшки. Дашь ты, правда непонятно, откуда возьмешь. Все звоны в твоем кошеле принадлежат роду. Андрюша выпустил Ванину ладошку и смело шагнул вперед. — Брешешь, — альфочка светло, победно улыбнулся. — Не все, или я зря последние две осени мотался на Чистое Озеро. У меня есть звоны на откупной. Не сообразжающий, о чем толкует жених, Ваня растерянно переступил с ноги на ногу и округлил глаза — лишь слепой бы не заметил, что Павун вдруг сдулся и словно бы стал меньше ростом. Сейчас омежка припоминал — Андрюша действительно исчезал куда-то из города аж два подряд минувших сезона сбора урожая и возвращался неизменно уже к сожжению последнего снопа. Занятненько, и где он болтался? — Потом расскажу, — альфочка пригладил растопыренной грязноватой пятерней растрепанные сальные волосы. — В бане. Он серьезно расчитывал получить согласие папы на брак с Ваней, факт. И не сомневался — папа еще маленько поломается, покривится и обязательно разрешит. Так и случилось — проигравший поединок воль Павун заметно передернулся и пробурчал, темнея холеным лунообразным лицом: — Заводи жениха в дом, ядовитое семя. Велю затопить вам, помоетесь. Мне в перинах блохи не нужны. Андрюша не заставил родителя повторять. Цапнул отчаянно робеющего Ваню за запястье и поволок его знакомиться с новым жильем. — Наша спальня, — на ходу вещал альфочка, — на втором этаже, с окном на юг, вид на огороды. Поменяем там кровать, моя скрипучая. Или нет, на будущее не годится, нам бы комнату побольше, люльку в углу приткнуть для ребеночка… Ваня слушал в пол уха, торопливо озирался по сторонам. Омежке нравилось увиденное — уютные, чисто выметенные сени, в коридоре дощатый пол укрыт пестрым вязаным ковром-дорожкой, на бревенчатых стенах развешены пучки сохнущих трав. В окнах, забранных белыми занавесками, вышитыми по нижнему краю крестиком, цветные витражные стекла. Вроде просто, но… изящно и со вкусом. Зря народ трындит — Лукичи базарят звоны на роскошь. Пока омежка никакой выдающейся роскоши не приметил. — Налево! — Андрюша ласково подтолкнул зазевавшегося на один из витражей Ваню к крепкой, довольно широкой лестнице с резными лакированными перилами. — Осторожно, моя сладость, не споткнись, за-ради духов — здесь порожек! Омежка вернул счастливо сияющему жениху трепетный поцелуйчик, но подниматься навстречу неизвестности не спешил. — Я хочу сначала рассмотреть витраж, медвежоночек, — мурлыкнул он, немножко успокаиваясь. Доверчиво прильнул к Андрюше, прося защиты от любого возможного зла, и уточняюще ткнул пальчиком в приманившее окно. — Очень красивый! Можно?.. Осваивался, да. Как умел, пугаясь теней по углам. Чай, жить теперь в этом доме и детей рожать, не погостить приперся.

***

Зорька фыркала, жуя бесконечную травяную жвачку, шебуршала мордой в кормушке. Пристроивший поджарый зад на низенькую скамеечку, Котя любовно обтирал влажной тряпочкой раздутое вымя и в процессе работы разговаривал с рогатой скотиной. — Вот подою тебя сейчас, — юный альфа грустно улыбался в темноту хлева, — попью прямо из ведра молочка и завалюсь прямо тут спать. Нечего мне в доме делать, дурища. Хотя… там папа и Петька, я же им нужен, правда? Корова молчала, продолжала равномерно жевать. Умная животина, конечно, понимала очень многое из обращенной к ней сбивчивой человеческой речи, но, увы, не все. — Петька, — закончив с обмывкой, Котя подсунул под Зорькино вымя жестяной помятый подойник. — Зазнобка моя упертая. Не видит он во мне альфу, ох, не видит! Как думаешь, это потому, что я бедный? Зорька помахала хвостом, отрицая, и громко, протестующе замычала. Корова абсолютно точно знала — Котина бедность тут ни при чем, но не имела подходящих голосовых связок, объяснить хозяину — если весна за весной растешь с кем-то, кто с малолетства кличет тебя братом, испытываешь к нему соответствующие, братские чувства. Напрасно альфочка мучается, ест себя изнутри поедом. Наличие звонов не добавит ему привлекательности в Петькиных лучистых глазах. Или, наоборот, не уменьшит — зависит, от какой стены хлева посмотреть. Ведь мужа можно разлюбить, а брат — это брат всегда. Душами намертво сплелись, вместе болея детскими хворями, воруя из соседских садов яблоки и деля на двоих одну горбушку. Му-у-у, нет, на троих — где Петя, там и Ванька, омежки бегали следом за старшим братом парочкой. — Ваня! — позвала чуящая приближающуюся беду корова, поднимая из кормушки тяжелую голову. Тоскливо зазвенела в тишине стойла колокольчиком. — Ванечка! Естественно, Котя услышал лишь протяжное му-у и развздыхался. Расстроился окончательно. Закатав поплотнее сползающие рукава, парень решительно взялся за упругие коровьи сосцы, и в жестяное дно подойника ударили первые белые струйки. Икры влюбленного альфы мягко коснулось нечто теплое. Большая худая серо-полосатая кошка бросила на засоренный соломой пол задушенную, обслюнявленную крысу и, не испрашивая разрешения у человека, сунула влажный носик в начавшее постепенно наполняться ведерко. — Мур-р-р, — музыкально приветствовала она прибывающее молоко. Местная гроза хвостатых грызунов не сомневалась — человек не прогонит пинком и не накричит, приходила сюда прикармливаться уже с сотню-другую вечеров. Сегодня ночная охотница, кажется, явилась не одна — почти неразличимые во мраке, за ней через порог неуверенно ковыляли на расползающихся лапках серо-полосатые, в мать, крохотные тени. То ли четыре, то ли пять, Котя не разобрал. Мурка-драное ухо привела показать котят, эххэ-хе. Доверяет, значит. Котя ласково улыбнулся кошке и, не прекращая дойки, аккуратно отодвинул нахалку ногой от подойника. Крысы крысами, но Мурке придется обождать. Закончит — обязательно нальет в мисочку вкусных парных пенок до краев, пусть усатое семейство лакает на здоровьичко. Но — не раньше, ибо человек хозяин хлева, он главнее.