Под стон танцующего бубна

/Спустя семь седьмиц/ Тошнота мучила преизрядно, но Ваня старался не обращать на нее внимания. Занятый мытьем лестницы, омежка, мягко улыбаясь, вспоминал проведенную в объятиях мужа последнюю ночь. Сладко любились с Андрюшей, ох, сладко — не описать словами, и заснули губы в губы, не расплетая пальцев. А когда проснулись, Андрюша на ладони преподнес еще лежащей, нежащейся под одеялом паре изящное чеканное серебряное обручье с прозрачными зелеными камешками. Альфа вытащил вещицу из-под подушки — значит готовился заранее. Искренне поблагодарив его влажным страстным поцелуем, Ваня примерил подарок, потом снял и со вздохом бережно спрятал обратно под подушку до лучших времен: увидит Павун — разорется, колыхая телесами, да и неудобно в подобном дорогом украшении по хозяйству шустрить… Ступенька, еще ступенька, еще. Работающий внаклонку Ваня в очередной раз приподнял обвитую косой голову, чтобы окунуть в ведро тряпку, и уткнулся взглядом в чьи-то ноги. Сии ноги были обуты в расшитые цветным бисером шелковые голубые сапожки. — Еще не домыл, недотепа? — насыщенный высокомерными нотками голос Павуна омежка узнал бы из сотни, нет, из тысячи голосов и похолодел в предчувствии неприятностей. — Эх, выпороть бы тебя — нельзя, плод скинешь… Ваня фыркнул, сунул тряпку в ведро и, вытирая вспотевший лоб раскатавшимся рукавом, присел на ту ступеньку, которую собирался и передумал мыть. Переговорит с Андрюшиным папой, заодно передохнет. — Рожу — выпорете, коли мой супруг позволит, — парнишка устало сморщил нос. — А он не позволит, не сомневайтесь. Продолжите бухтеть — вообще на Чистое Озеро уедем. Нам есть, где там жить. Павун издал горлом непонятный клокочущий звук и — о чудо — смолчал. Ожидавший от пожилого омеги совсем иной реакции Ваня с недоумением приоткрыл рот. — У вас все в порядке? — он откровенно растерялся. — Ничего нигде не болит? Не приключилась запорная, характерная вашему почтенному возрасту страда? Павун смигнул и перекосился полным бледным лицом. — У меня схватки, кажется, — грозный свекрушко, Ваня заметил только сейчас, намертво вцепился в перила побелевшими пальцами. — Беги к шаманам, мальчик, — выстонал и зашатался. Вот-вот потеряет равновесие и сверзится по лестнице вниз кулем, ломая кости! Ваня успел вскочить и подхватить обмякающего омегу под локоть раньше, чем приключилось несчастье, и с усилием утвердил в вертикальном положении. Парнишка бы закричал, зовя на помощь, но на него вдруг напала немота. Да и кого звать-то, в доме ни Андрюшки с братом, ни прислуги. — Мне, — Павун дышал тяжело, с присвистом, и нервно раздувал ноздри, — мне надо в постель. — Он навалился на Ваню всем своим немаленьким весом, закатывая глаза под веки. — Павун Лукич! — испуганно всхлипнул омежка, едва не опрокинувшись назад. — Стойте! — бедняжка не представлял, как сможет спустить крупнотелого свекрушку по ступенькам, не надорвавшись. — Вы же разобьетесь! Ухо парнишки обожгло ехидным смешком. — Намочил портки? — внезапно оживший Павун отстранился, смотрел изучающе. — Замечательно. Понравилась игра? Хочешь, повторим? Не являйся этот стареющий шутник папой Медвежонка, Ваня, не жалея, по-альфячьи двинул бы ему кулаком в челюсть. Не двинул, сдержался. — Спасибо, не понравилась, не хочу, — прошептал, заалев щеками. Наклонился и взял ведро за ручку-дужку, демонстрируя нежелание убираться дальше. Пока Павун маячит поблизости, не помоет ни единой ступеньки, и пусть Андрюша потом ругается — мол, лестница грязная, под каблуками хрустит песок. — Куда намылился, нахлебник? — свекрушко гневно вздернул аккуратно подчерненные углем брови. — Без обеда оставлю! Сглатывающего тошноту Ваню совсем не пугала перспектива поголодать до ужина, парнишка ел сколько-поскольку, больше крошил и тайком перекладывал куски на тарелку мужу. — Оставляйте, — милостиво разрешил он Павуну, выпрямляя тонкий стан и разворачиваясь на босых пятках с целью удалиться. — Какая мне разница, чем беспрерывно блевать, супом или желчью… Понадоблюсь — я в хлеву, пойду телят проведаю. И ведь удалился. Упрямо выпятив трясущийся подбородок и наплевав на возможный вечерний семейный скандал. Гордый омежка предпочитал плакать в одиночестве. Павун не дождется, не увидит его слез.

***

Петя не показывался с утра. То ли собирал в дорогу одежки, то ли уже давно собрал и теперь безутешно рыдал, лежа ничком на кровати и страшась неизвестного будущего. Оставленный под запертой дверью спаленки омежки завтрак — миска пшенной каши, щедро намазанный коровьим маслом ломоть мягкого белого хлеба и кружка жирного, с пенкой, молока — стояли нетронутыми. Проходя по коридору по разным хозяйственным делам, Котя каждый раз натыкался на них взглядом и горько вздыхал: каша давным-давно остыла и наверняка схватилась сверху противной заветреной корочкой, хоть и укрыта от мух тряпочкой, а масло растаяло и впиталось в хлеб. Придется скормить скотине, не выбрасывать же хорошую еду… На самом деле юный альфа расстраивался совсем не из-за испортившихся продуктов. Завтра вечером Петька уезжает, а точнее уплывает на корабле торговцев по реке в Калину учиться на шамана. Вот уедет он, и в доме останутся Котя да папа. Отец в загуле по кабакам, пропивает выклянченные у доброго душой Ваньки звоны с омегами легкого поведения. Как жить дальше без Петьки, парень представлял слабо и украдкой смахивал с ресниц рукавом наворачивающиеся слезы. Петька, Петька… Вредная смазливая, конопатая зазноба, по уши втюренная в женатого на Ваньке Андрюшку Лукича. Вчера днем Котя, отчаявшись вконец, таки рискнул, предложил омежке руку и сердце и был отвергнут с издевательским хохотом. — Я стану шаманом! — выкрикнул Петька в лицо отшатнувшемуся альфе, давясь смехом. — Шаманом, понимаешь?! Буду лечить людей! Замуж?! За тебя?! Лучше повешусь!!! Ничего тогда не ответил гордый Котя развеселившемуся не к месту Петьке. Покачал со скрытой печалью расстрепанной темной головой, потрепал обладателя чудесного лекарского дара по плечу, отпуская ему грехи, и ушел в хлев чистить навоз. Не захотел показывать любимому рвущую сердце огромную обиду, предпочел выплеснуть страдание стонами в одиночестве. А вечером альфа и омежка встретились на кухне, за общим столом, как ни в чем не бывало, только веки у обоих подозрительно покраснели и опухли. Мирно хлебали разлитую папой по глубоким мискам густую мясную похлебку, закусывали зеленым луком и болтали о всякой ерунде. Котя смотрел на вяло жующего Петьку и умирал, умирал, умирал… Кусок не лез парню в горло. Не умер. Запихнул в себя, с грехом пополам, почти весь суп, сдержанно поблагодарил папу за сытное угощение и уплелся спать на сеновал, так и не окликнутый названным братом — не братом. Ничего, на пристани обнимутся, на прощание. Петька наверняка примется всхлипывать и шмыгать носом, Котя, наклонившись, клюнет омежку губами в подставленную бледную щечку, и… Черный провал полнейшей безысходности. Ну не представлял себе парень без Петьки ни города, ни родного подворья. Вообще не представлял. Никак. Хоть в петлю лезь или покупай проезд на корабль рядом с Петькой, но не гоже бросать папу, а папа привязан к брюхатому Ваньке, дому и отцу. Замкнутый круг. — Запишусь в солдаты, — бормотал Котя, снова и снова шваркая мокрую тряпку на пол и с яростью буквально втирая ее в половицы. — И обязательно скоро случится война… Страшная, кровавая война… Мой отряд пошлют в бой первым, и я погибну, как герой, пронзенный вражеским копьем… Меня похоронят с высшими воинскими почестями, Петя примчится из Калины на погребение, но, конечно, опоздает… И это опоздание будет на его совести до могилы тяжким грузом… Молодой альфа прекрасно осознавал — он не запишется в солдаты, но представлять всякие ужасы было очень вкусно. Да и плакалось под них на ура, чуть ли не с подвывом. Главное, чтобы папа не запалил за столь не альфячьим занятием.