Под стон танцующего бубна

Подскочив к Андрюше разъяренным шипящим котом, Петя распихал столпившихся вокруг него омежек и с размаху залепил недоуменно вылупившемуся альфе оплеуху. Точнее, попытался залепить — в последний момент запнулся за не вовремя подвернувшуюся под сапожок неровность почвы, охнул и очутился в Андрюшиных объятиях. Так и замер, нос к носу с Лукичом, часто-часто дыша, с поднятой над головой бесполезной рукой. — У тебя же Ваня! — взмолился, намертво -не отдерешь — вцепляясь пальцами другой руки в рубашку на груди любимого. — Ваня! Как не стыдно?! — и добавил, уже вообще ничего не соображая — затопило густым хвойным запахом: — Возьми меня вторым супругом пожалуйста, я мало ем… Пьянющий Андрюша со странной кривой ухмылочкой подхватил нежданно привалившее счастье под спину ладонями и притянул вплотную к себе. — Кем-кем?! — глаза у парня заметно округлились и даже, кажется, прояснились. — Ты спятил?! А Калина?! Петя вместо ответа привстал на цыпочки, неумело ткнулся губами в губы альфы и был мягко, но решительно отстранен прочь. — Я отвезу тебя домой, шаманенок, — толчком протрезвевший Андрюша более не улыбался — хмурился, — немедленно. Петя не слышал, не слушал, тянулся к альфе всем своим распаленным, жаждущим прикосновений существом, а потом вдруг, не иначе как чудом, оказался в седле, посреди ночной пустой дороги. Вокруг — знакомый, тошнотворно покачивающийся городской пейзаж. Конь под омежкой неторопливо вышагивал, тихонько пофыркивая, его вел под уздцы взъерошенный, мрачный Андрюша. — Эй! — возмутился Петя заплетающимся языком, испуганно подрываясь. — Где Серый, где музыканты?! Я хочу танцевать! Андрюша, не поворачивая головы, молча погрозил в пространство кулаком, и Петя обиделся на альфу. — Я. Хочу. Танцевать, — выговорил он уже гораздо четче, неуклюже перекинул ногу через конский круп и кулем сполз вниз, с риском угодить под копыта. Очутившись попенкой в колее, омежка заозирался, пытаясь понять, куда подевалось полное веселящихся гостей подворье Яхова и почему тихо. Наверное, праздник закончился и он что-то пропустил… — Танцевать! — наклонившийся Андрюша звал по имени, и Петя, не размышляя ни мгновения, прянул навстречу обволакивающей густой хвое, прося… нет, требуя взаимности. — Возьми меня, — лепетал, захлебываясь желанием, — возьми… Не вторым супругом — наложником… Заклинаю… Мне без тебя не жить — люблю… Прямо здесь возьми, милый мой, хороший, Мишка… Мальчишка проваливался, проваливался в бездонную, засасывающую бездну и тащил следом чужого мужа. Знай Андрюша — защищающий Петю костяной амулет сейчас валяется где-то на подворье Яхова, пачкая в пыли концы перетершегося, порвавшегося шнурка, не связался бы с течным ни за какие богадства мира. Не знал и влип. Впрочем, влип бы не только он — любой альфа его возраста. Отказать, когда тебя буквально насилует благоухающий порочной сладостью лапочка вроде Пети, невозможно. Единственное, на что хватило выдержки молодого Лукича — это сгрести добычу в охапку и оттащить к ближайшему забору, под прикрытие густо разросшихся высоченных лопухов.

***

Котя брел по пустой по позднему времени дороге, подсвеченной проглядывающей между собирающихся на небе туч луной, подволакивая неудачно подвернутую в лодыжке левую ногу, и ругался сквозь стиснутые от боли зубы. И дернул же его Эш бежать вдогонку Пете огородами: не заметил в отбрасываемой забором тенью ямки, упал, покалечился и добрался до подворья мельника слишком поздно — увезли Петьку. И не просто так увезли — Андрюшка увез, на своем покладистом буланом коньке. Где теперь искать обоих, наверняка знал лишь великий Эш. — Беда, ох беда, — рычал Котя, бессильно ломая в отчаянии руки. — Спортит мне Андюшка братишку, ох, спортит… Парень прекрасно помнил про Петькину течку и уповал лишь на висящий на шее обожаемого им омежки защитный амулет — тот приглушает похоть и отбивает соблазнительный для альф запах. Именно такой, которым сейчас отдавал налетающий порывами со стороны дома прохладный ветер. Сообразив — скорее всего, чует именно названного брата, Котя ожил, затрепетал ноздрями. Петя где-то впереди, возможно, даже без Андрюшки. Наверно тащится вдоль обочины, глупенькая мокнущая попенка, постанывая от спазмов внизу живота. Новый порыв ветра ударил в лицо, и Котя поморщился — к омежьему сладкому благоуханию примешивалась отчетливая толика насыщенной ядреной хвои. Спустя несколько ударов сердца молодой альфа увидел прямо посреди дороги Андрюшиного буланого коня — тот трусил один, без всадника, волоча по земле поводья. Дальнейшее помнилось молодому альфе смутно, через застлавшую почти непроницаемой пеленой разум и зрение ослепительную, звериную ярость. Ведомый сначала обонянием, а потом и слухом, парень, чуть ли не на ощупь найдя в колыхающихся у чьего-то забора мощных лопухах поглощенную совокуплением парочку, поволок Петьку из Андрюшиных жарких объятий. Сцепленный с Андрюшкой узлом Петька пронзительно заверещал, протестуя, едва не оставшийся без плотно зажатого в узкой омежьей дырке альфячьего достоинства Андрюша заорал дурным воем. Откликаясь на поднятый застигнутыми врасплох любовниками шум, вокруг в разнобой забрехали проснувшиеся собаки, будя хозяев. Короче, позор получился знатный. Понабежали, прям как на пожар, люди, кто с вилами, кто с дрекольем, взрослые и ребятишки. Беснующегося, размахивающего тяжелыми кулаками Котю отливали водой, Петя рыдал, прикрывая ковшиком ладошки возбужленные чресла, Андрюша бил себя кулаками в грудь, клянясь — женится на распечатанном им омежке, а горожане галдели нестройным хором. Конец представлению положило появление Котиного отца, странно, трезвого. Неюный полуседой альфач наорал на собравшихся позырить соседей трехэтажными витиеватыми матюгами, взвалил на плечо успевшего благополучно расцепиться с Андрюшкой, размазывающего по щекам слезы рукавом голопопого Петю и унес до дома, до папы, брыкающегося, прочь, велев Коте замыкать процессию. Кажется, он возражал против брака приемыша и Андрюшки и считал — быть шаманом куда почетней, чем вторым супругом богача.

***

Едва ввалившись в дом, мужчина сгрузил скулящего Петю на лавку у дверей и с размаха отвесил омежке звонкую протрезвляющую плюху. — Заткнулся! — рявкнул, клацнув остатками зубов. — Утер сопли, быстро! — и Коте, не менее зло: — Кликай папу, чего застыл огородным пугалом?! Этот кусок течного чурбана без амулета!!! Костя никогда не видел отца столь разгневанным и метнулся исполнять безусловный приказ. Папу парню будить не пришлось — тот уже поднялся с постели, очевидно, разбуженный криками, и выглядывал из родительской спальни в коридор — босой и в ночной, до пят, белой рубахе. — Мы горим? — омега, трепеща ноздрями в попытках учуять дым, взволнованно теребил конец расхристанной черной косы. — У соседей пожар? Котя виновато всхлипнул и бухнулся перед папой на колени — не уберег честь названного братишки, опоздал. — Петька, — выдавил парнишка, кривя рот, — наш Петька опозорился… Сцепка… Пузо… Надо охранный амулет, срочно… Говорить внятно он не мог, трусился словно в горячке и дергал бровями. Толком не проснувшийся папа взирал на старшего сына с недоумением, осоловело помаргивая. Слушал отрывочный бред, который нес парень, продолжал теребить косу. В конце концов до омеги дошло и он заполошенно всплеснул руками. — К шаманам! — взвыл. — Котька, беги к шаманам за амулетом! Скажи — звоны утром сам занесу, не поскуплюсь! Петьке нельзя забрюхатить от Лукича! Тоже ратовал за шаманство, а не за брак с Андрюшкой. Так и Котя, положа руку на сердце, был солидарен с родителями в этом вопросе. Просто потому, что непременно спятит, зная — Петька в городе и каждую ночь обнимает не его. Любимый омежка уедет в Калину с глаз долой учиться, точка. — Я мигом! — мяукнул молодой альфа, вскакивая и бросаясь на выход. — Ждите! Он надел продолжающему реветь Пете амулет на шею самолично спустя примерно четыре лучины. Надевал и шепотом молился Эшу — Петька пустой, пустой, Андрюшка не заделал ему, течному, ребеночка.