Под стон танцующего бубна

Андрюша приполз домой на рассвете хромой побитой собакой, волоча под уздцы коня, и сразу же шмыгнул в не остывшую со вчера баню. Он давно протрезвел, умирал от стыда за совершенное ночью похабное безобразие и спешил смыть с себя Петин сладкий запах. Не для того, чтобы не учуял Ваня — просто не хотел благоухать чужим нелюбимым омегой. Как теперь смотреть в глаза супругу, парень не имел ни малейшего понятия. А смотреть придется. Охо-хо… В бане, точнее, в предбаннике молодого альфу уже ждал — о ужас — сам Ваня. Мальчишка сидел на лавке возле двери, скрестив в щиколотках стройные босые ноги, и с отрешенным видом обдирал с березового веника сухие листочки. Он вскинул на звук шагов обвитую аккуратно заплетенной косой голову и, трепеща ноздрями, уперся в потное Андрюшино лицо изучающим цепким взглядом. — Утро, муж мой, — вздохнул и снова поджал бледные припухшие губы. Кажется, уже все знал и теперь требовал объяснений. — Утро, — тускло откликнулся Андрюша, неуклюже опускаясь перед неподвижным омежкой на колени и беря обе его ледяные руки в свои, горячие. — Я тебя люблю, Ванечка, — сказал, робея. — Можешь верить, можешь не верить. Ваня не шелохнулся, продолжал пялиться в упор, и ободренный его молчанием Андрюша слегка расслабился. — Я люблю тебя, — повторил парень поуверенней. — Только тебя. Клянусь. Ваня едва заметно кивнул, опять разомкнул губы и вдруг прозрачно улыбнулся. — Зато я тебя не люблю, — голос омежки прозвучал в тишине предбанника равнодушным переливом серебряных колокольчиков. — И не полюблю, наверно, никогда — внутри словно умерло что-то важное, прости. Смиренная Ванина отстраненность чрезвычайно пугала и ранила больнее выпущенной в грудь стрелы. Расплачься мальчишка, закати скандал с мордобитием — Андрюша бы понял. А так — растерялся. — Вообще не любишь? — молодой альфа снизу захлопал на супруга ресницами, корова-коровой. — Врешь! Столько ночей отдавался, как любимому… Ваня, фыркнув с отчетливо различимым оттенком презрения, откинулся спиной на стену. — Отдавался, — подтвердил почти шепотом. — Отныне в прошлом. Ты завтракать-то будешь, муж мой? Если да — мойся, пришлю служку с чистой одеждой. Миг, и омежка, рывком отобрав у Андрюши руки, вскочил. — Постарайся прикасаться ко мне пореже, — попросил он, морща расцелованный солнцем носишко. — Противно, — с брезгливой гримаской обогнул протирающего задом половицы Андрюшу по дуге и ушел, не обернувшись в дверях через плечо. За покинувшим предбанник омежкой тянулся неосязаемый шлейф воистину зимней стыни. Повторно Андрюша и Ваня встретились спустя примерно четыре лучины. Омежка спускался с крыльца, нес в охапке какой-то непонятный тюк, вроде, с тряпьем. Отмывшийся, переодевшийся в чистое альфа собирался подниматься. — Ванечка, родной, — Андрюша заступил любимому путь, — умоляю, бросай стирку, давай мириться. Ваня исподлобья мазнул по лицу мужа туманным взглядом и не подумал останавливаться, пер вперед. — С дороги, — мальчишка уперся в живот альфы тюком. — Мешаешься. Андрюша не сдвинулся с места, и Ваня зарычал на пределе слышимости, обнажая в недобром оскале белые зубки. — Что во мне ты еще не дожрал, ублюдок? — он смотрел с отчаянием пойманного в ловушку зверька. — Пропусти, пока свекрушко не увидел — заругается, мол, бездельничаю. Не простил измены и не собирался прощать, запер душу на тысячи амбарных замков. И Андрюша внял, посторонился. — Тебе со стиркой помочь? — мяукнул парень сдавленно. — Вань, скажи да! Омежка проигнорировал вопрос, шагнул с крыльца мимо, опустив очи долу — не желал от мужа-предателя никакой помощи. Андрюша безнадежно повздыхал ему вслед и потащился в дом. Он хотел есть и спать.

***

Сладкий аромат течки сводил с ума. Казалось, что весь дом пропитался цветами насквось, от погреба до чердока. Чтобы не спятить от накатывающей волнами похоти, Котя заткнул ноздри кусочками тряпочки и был вынужден дышать ртом. Отя с папой взашей гнали юного альфу спать на сеновал, но парень уперся рогом. — Это наша с Петей последняя ночь вместе, — строго выговорил он родителям, сгребая омежку в охапку. — Просто не путайтесь под ногами, лады? Отя от такого Котиного заявления ошарашенно приоткрыл рот, папа побледнел и, зашатавшись, схватился за грудь. Глупые, оба подумали гадкое. И — ошиблись, ох как ошиблись… Их сын вовсе не собирался пользоваться Петиным «интересным» состоянием. Он отнес названного брата на кухню и поставил на пол. Раздел, слабо отпихивающегося, до гола и тщательно обтер везде мокрым полотенцем. Потом — умыл, за руку отвел, голого, в собственную спальню и усадил на кровать. Запалил свечу. — Я люблю тебя, — негромко приговаривал парень, натягивая на притихшего омежку одну из своих чистых рубах. — Так люблю — сердце останавливается. Ты — мой глупенький, кусачий ежонок-шаманенок… Устал? Ну ложись, отдыхай… Петя не сопротивлялся — покорно прилег набок. Свернулся калачиком, подтянув к груди острые коленки. Котя заботливо укрыл шмыгающего носом мальчишку одеялом, потрепал, утешая, по растерзанной белокурой макушке и присел под окном на лавку. — Закрывай-ка глазки, родной, — велел, — утро вечера мудренее. К завтраку разбужу. Петя коротко всхлипнул, натягивая одеяло до подбородка. Миг, и он перекатился к стене. — Коть, — позвал омежка, смущаясь, — а давай ко мне? Обнимемся, как в детстве, и будем рассказывать друг другу сказки. Котя согласился взмахом ресниц. Сказки, так сказки, главное — Петя наконец относительно успокоился и больше не плачет. Пристроившись рядом с любимым на край постели, молодой альфа подсунул для удобства под щеку вместо подушки предплечье и умиротворяюще заурчал: — Давным-давно, тысячи весен назад, когда только-только научившиеся пождаривать на огне мясо люди ютились в холодных пещерах и охотились на зверье с камнями и заостренными палками, в горах жили огромные крылатые существа — драконы. Их тела переливались в лучах солнца ослепительными радугами, белоснежные клыки и мощные когти длиной в локоть легко дробили гранит с базальтом в крошку. Драконов не интересовало копошение по лесам кутающихся в невыделанные шкуры прямоходящих животных… Петя с зевком смежил веки. Мальчишка, вроде бы, смутно улыбался уголками губ, и Котя, тоже улыбнувшись в полумрак, продолжил. — Как-то утром случилось страшное — затряслась в корчах земля, — альфа уронил голос до шепота. — С землей, конечно, закорежило и горы. Построенные драконами на вершинах этих гор каменные гнезда с яичными кладками погибли, обрушившись в пропасти, а на взрослых драконов напал внезапный язвенный мор. Крылатым красавцам грозило бы полное исчезновение, не вмешайся Великий Эш… Петя дышал глубоко и ровно — задремал, и Котя замолчал. Вот он братика и замурчал. Теперь — поверх одеяла невесомо обнять омежку, осторожно уткнуться носом ему в висок и, подыхая от нежности, бесконечно слушать звуки ночи и бьющийся в висках учащенный пульс. «Я — твой ловец снов, — с печалью думал парень. — Злые духи, болотники да омутники, охочие попить человечьей силушки, обходите Петеньку стороной… Присмотри за моим мальчиком, Великий Эш, убереги его от беды на чужбине»… Едва забрезжил рассвет, по-прежнему бодрствующий Котя аккуратно выпростал из-под Петиной головы затекшую руку и, стараясь двигаться бесшумно, покинул спальню. Парень держал путь сначала на кухню, за ножом, потом — во двор, к дровяному сараю. Береста и мелкие щепки — идеальное топливо для крохотного жертвенного костерка.