Под стон танцующего бубна

Андрюша тащил тушку своего усталого тела по направлению к кухне недолго — едва парень вступил на крыльцо, входная дверь распахнулась, выпуская из недр дома всклокоченного Павуна. Пожилой омега кутал от утреннего холода полные плечи в пушистую серую шаль. Куда он спешил в столь ранний час в ночной рубашке, с не переплетенной косой и не подкрашенный? Не иначе, обнять старшего сыночку. Столкнувшись с этим сыночкой нос к носу, Павун вроде сначала отпрянул, потом с размаха, не жалея, залепил застывшему с приоткрытым ртом загулене звонкую оплеуху. — Ах ты скотина! — зашипел, разбрызгивая слюни. — У тебя супруг-лапочка в тягостях мается, нутро выблевывает! Где палка, хребет тебе сломаю!!! Андрюша схватился за зашибленную щеку и растерянно попятился, взбледнул. Сейчас перед молодым альфой бесновался не всегда сдержанный, ехидный папа — какой-то очень похожий на него, откровенно страшный незнакомец. — Палку!!! — выл этот незнакомец, очевидно, ранее не известный роду Лукичей брат близнец Павуна. — Палку мне, изувечу тварь!!! Донельзя перепуганный Андрюша втянул в плечи бедовую голову, продолжая задом спускаться с крыльца. Он нащупывал ступеньки ногами вслепую, не осмеливаясь оторвать взгляда от перекошенного яростью отечного лица Павуна даже на миг. Вот носок сапога альфы наконец коснулся вожделенной твердой земли… — Памагити! — по-омежьи тоненько пискнул парень, стремительно развернулся и дернул прочь, не разбирая дороги — только каблуки засверкали. Вслед трусу понеслось визгливое улюлюкание. — Беги-беги! — гоготал Павун, срывая голосовые связки. — Далеко не убежишь — голод из любой норы выгонит! Ну, Андрюша и бежал. Никто никогда так не позорил альфу за семнадцать весен его жизни, ни разу. Проскочив через двор, жестоко осмеянный папой пухлячок достиг хлева, поскользнулся на свежей коровьей репешке и в полете шмякнулся вперед мордахой, чувствительно впечатавшись лбом в одно из бревен стены. Пока бедолага соображал, на каком находится свете, и разгонял сыплющиеся из глаз искры, нечто более чем весомо шарахнуло его по лопаткам. — Папочка! — охнул Андрюша, зажмуриваясь от ослепительно яркой боли. — Я! — почти без промедления откликнулся папин злющий голос, и нечто жахнуло Андрюшу повторно, теперь — по мясистым ягодицам. Еще удар, еще, еще… — Я те пошляюсь! — приговаривал Павун речитативом, охаживая сына по поджимающемуся в панике филею. — Я те почпокаю в лопухах разных незамужних омежонков! Отчекрыжу причиндалы тупым ножом! Напрочь переставший что-либо понимать Андрюша глухо скулил и пытался уползти от не на шутку разбушевавшегося папы, но у него, увы, не получалось — макушка упиралась в стену хлева. Удар, удар, удар… И внезапно все прекратилось, а по ушам резанул отчаянный вскрик: — Свекрушко, свекрушко, не надо! Вы же его до смерти забьете! «Ванечка», — замученно подумал близкий к обмороку Андрюша, идиотски-счастливо, широко улыбнулся и, толчком перекатившись с живота на спину, снизу умоляюще уставился на супруга. Ваня холодно смотрел в ответ, прикусив обветренную полную губку. Рядом с Ваней довольно ухмылялся Павун. Шаль пожилой омега где-то потерял и грозно тряс палкой от метлы. — Хватит валяться, — велел он сыну. — Поднимайся, топай в дом. Ослушаться Андрюша, конечно же, не посмел и закопошился с намерением сесть. Ваня, наклонившись, молча протянул руку, и альфа, просияв, аккуратно сжал в пальцах узкую омежью ладошку. — Спасибо, колокольчик, я сам, чай, не калека, — мягко поблагодарил он омежку. Ваня фыркнул, выпрямляя тонкий стан, и демонстративно засунул обе руки в карманы портков. Он был одет просто, словно служка, в потрепанный лен, и не звенел никакими достойными представителя рода Лукичей украшениями. — Хорошо, сам, — мальчишка хмурился. — Вам, альфам, из навоза явно виднее. Дерзил, дерзил мужу, охо-хо, нарывался на неприятности. Андрюша молча проглотил обиду и таки сел. Парень отлично помнил, что натворил ночью, и в душе подыхал от стыда. — В баню, сын, — Павун упер палку в землю на подобие посоха. — Отмываться. Сменное принесет Ваня. А я — завтракать. Постарайтесь без меня не разодраться, дети. - Вымолвив это, пожилой омега потрепал Ваню по впалой щечке и удалился, колыхая телесами. Его провожали двойным недоумением: Павун впервые со дня Андрюшиной свадьбы приласкал избранника сына. Чудо, не иначе.

***

Петя не желал просыпаться, что-то недовольно бурчал. Привычный будить по утрам младших братишек, Котя безжалостно сдернул с омежки одеяло. — Подъем! — гаркнул он во всю мощь своих здоровых легких. — Солнце уже высоко, а скотина не доена! Оставшийся без одеяла Петя со стоном потянул на лицо подушку, которую недавно обнимал. — Иди к Эшу, — мяукнул мальчишка. — Это больше не моя скотина, твоя да родительская. Дойки шаманов не касаются. Котя прищурился на бунтаря с издевкой. — Куры тоже не касаются? — у молодого альфы имелось свое особое мнение по поводу лодырей. Петя молчал, видимо, заподозрил неладное. Опустившись возле кровати на корточки, Котя подушечками пальцев аккуратно коснулся правой босой ступни омежки. Реакция последовала незамедлительно — Петя взвизгнул, откидывая подушку к стене, и рывком сел. — Только не щекотись! — мальчишка широко распахнул мутные со сна глаза. Котя мягко, успокаивающе улыбнулся. — Не щекотюсь, — он швырнул омежке на колени скомканное одеяло. — Вставай уже, папа завтракать зовет. Петя не ответил улыбкой на улыбку, вздел бровки трогательным домиком. — У меня нет аппетита, — мальчишка сгреб одеяло в охапку и судорожно прижал его к груди на подобие щита. — Передай папе — я лучше поваляюсь. Котя лишь понимающе вздохнул: Петя отказывается одеваться и завтракать за общим столом? Да нет проблем! Голодным в любом случае не уедет. — Валяйся, — милостиво разрешил он названному брату. — И, пожалуйста, не запирайся на задвижку — я тебе сюда покушать принесу. Что предпочитаешь, кашу или яичницу-болтунью? Петя не предпочитал ничего. Мотнул вихрастой головой и опрокинулся на спину. — Отстань, — омежка смежил веки в знак протеста. — Бери ноги, щекочи, сколько вздумается, только не заставляй меня есть. Спорить Котя не собирался, а смысл — с больными и течными не спорят. Просто вскочил и вышел из спальни. Он вернулся спустя лучину, с миской пшенной каши в руках. — Не поешь — накормлю силой, — сообщил со скрытой угрозой, придвигая к кровати табуретку. — Как маленького, с ложки. По-прежнему лежащий на спине звездой Петя не среагировал, старательно изображал мертвого. На трепещущих темно-русых ресницах бедняжки набухла очередная прозрачная слезинка, померцала и сорвалась, побежала по загорелой чистой коже к виску, оставляя влажный след… — Петька, — Котя с досадой шваркнул миску на полоконник. — Ты едешь в Калину учиться. Твое будущее там, настоящее будущее. И истинная пара тоже где-то в Калине, ждет не дождется тебя, красивого. Хочешь, и правда покормлю с ложки, как в детстве? Альфа думал — названный братишка разревется, ан нет — не разревелся. Покатал по скулам твердые желваки, фыркнул и опять распахнул глаза, уже не сонные — злые. — Хочу, — сказал он обманчиво ровным, писклявым голоском, уставившись на Котю в упор. — Но чтобы совсем как в детстве - с песенкой, сюсюканьем и уговорами. Я люблю тебя, братик. Обнимешь? Омежка разревелся чуть позже, давясь кашей. Котя клал в его покорно открывающийся, страдальчески кривящийся рот ложку за ложкой, мурчал веселенькую песенку и корчился в душе, корчился, корчился… Альфы не плачут в присутствии дорогих сердцу людей. Выгорают изнутри до тла, но — не плачут. Он выкричит горе потери, когда Петя уедет, в хлеву, скотине, ибо Петька обязан выучиться на шамана, точка.