Под стон танцующего бубна

Провожали Петю Котя да его приемные родители — Ваня на пристань так и не явился, хотя его ждали. Попрощались скомканно: хозяин «торговца» торопил, спешил отчалить. Расцеловавшись с родными в порядке старшинства, смурый Петя нервным движением поправил на плече лямку вещевого мешка и поднялся по сходням. Очутившись на палубе, омежка обернулся, прицельно выцепил Котю взглядом и виновато улыбнулся, словно прося за что-то прощения. В принципе, Котя догадывался, за что и, отпуская любимого с миром, чуть приподнял левый рукав — на миг обнажил перехваченное повязкой крепкое запястье. Бинт скрывал сочащийся сукровицей свежий зигзагообразный порез, руну Эша. — Амол! — крикнул молодой альфа, взмахивая меченой этим утром рукой. — Пусть с тобой всегда пребывает удача! Посеревший личиком Петя рванулся обратно к сходням, роняя пожитки — поздно, те уже убирали матросы. Омежку просто оттолкнули к борту, чтобы ненароком не зашибить за работой, даже не удосужились обматерить. — Амол! — громко повторил Котя, потрясая в воздухе кулаком. — Возвращайся шаманом, мое солнце! — сейчас альфа видел только Петю, вцепившегося в борт побелевшими трясущимися пальцами, и никого, кроме него. Мнение папы, со стоном ужаса схватившегося за грудь, парня не интересовало. Матросы, ругаясь сквозь зубы, сворачивали канаты, а названные братья смотрели друг на друга, смотрели… Первым опомнился Петя. Припухшие от частого прикусывания губы омежки шевельнулись, выплюнув беззвучное «придурок», и мальчишка, отлепившись от борта, то ли опустился на корточки, то ли наклонился. В общем, спрятался. «Торговец», поскрипывая снастями, медленно пополз от пристани прочь, захлопали под ветром расправляемые паруса. — Я люблю тебя, Петька, — прошептал Котя, смаргивая не кстати выступившие слезы. — Люблю больше жизни, — шмыгнул носом и, словно выныривая, прищурился на ослепительно синее небо. — Папа, отя, вам пора до дому, — сказал странно сдавленным голосом. — А я в кабак, промочу горло. — Папа мяукнул что-то протестующее — молодой альфа только фыркнул. — Заодно проведаю Лукичей, — сунув руки в карманы, он задумчиво закачался с пятки на носок. В зрачках парня полыхало едва сдерживаемое грозное пламя. И ведь ушел, действительно ушел в небрежную хулиганскую развалочку — ни с трудом сдерживающий рыдания папа, ни изумленно моргающий отя не осмелились задержать сына. А как его задержишь-то, взрослый совсем… На самом деле Котя обманул родителей и пить горькую не собирался. Носящему на запястье там, где под кожей голубые венки, руну Эша не приличествовало шляться по кабакам. Насвистывая модную сейчас в городе плясовую, парень прямиком направился к подворью Лукичей. Он проведает Ваню, а заодно поинтересуется у Андрюшки, куда подевались обещанные Петьке сваты. Имеет право, чай, ближайший родственник обоих омежек.

***

Вообще-то, Ваня вполне мог снять высохшее белье сам, но со свекрушкой разве поспоришь, раз тот вдруг, с бухты барахты, предложил помочь? Ваня стягивал с веревки то наволочку, то полотенце и подавал Павуну складывать. Освободившиеся прищепки мальчишка прицельно кидал в небольшую корзиночку. На невиданное зрелище — работающего хозяйского супруга — от хлева с детским любопытством пялился, опираясь на вилы, позабывший про навоз служка, белокурый, чем-то похожий на Петьку молоденький смазливый омежка. Блондин принадлежал к роду нищебродов-лодочников и впахивал на Лукичей уже третью весну за честные звоны — собирал себе приданое. Занятый делом Павун по сторонам не смотрел и не замечал лодыря в упор. — Обожаю запах чистоты, — мурчал он через легкую одышку, довольно жмурясь. — Гляди, Ванечка, а тут дырочка… Заштопаешь вечером? Ваня согласно кивал — мол, обязательно заштопаю, не сомневайтесь, и Павун одаривал его лучезарной улыбкой. Ветерок развевал подол и широкие рукава простой просторной светло-голубой льняной рубахи, в которую пожилой омега, отзавтракав, облачил полное тело. Когда все белье было снято и сложено, Павун полюбовался на опустевшие веревки и поцокал языком. — Что-то я замаялся, — сообщил он благоразумно помалкивающему Ване. — Вес проклятущий на сердце давит. Наверно, пора внять советам шаманов, жрать поменьше сладкого печева и побольше двигаться. Решено, попробую малость закрыть рот. Ваня снова предпочел благоразумно промолчать, ибо не верил, что свекрушко сумеет устоять перед вкусняшками, и Павун небольно ткнул омежку локтем в бок. — Слухай сюда внимательно, деточка, — сказал он, подмигивая покамест так и не вернувшемуся к навозу лодочнику. — Это важно. Отныне, если увидишь, что я нацеливаюсь на какую-нибудь плюшку или медовый рогалик, ты громко говоришь противнючим голосом: свекрушко, са-а-ало-о. Даже в гостях. Уяснил? Эм-м-м… Пожалуй, Ваня уяснил. Омежка преизрядно удивился внезапно возложенной на него обязанности, не считал себя достойным доверия и туповато моргал. Отказываться бедный, конечно же, не посмел, но растерялся. Павун, не замечая смущения мальчишки, наклонился и поднял с земли оброненную прищепку. — Как приятно во дворе, — он забавно, очень по-доброму сморщил нос. — Воздух свежий, вдоль забора цветочки, птички поют. Вань, а давай отнесем стирку в дом, и на реку — купаться? Кажется, не шутил… Окончательно обалдевший Ваня неверяще округлил рот, и Павун ласково потрепал мальчишку по задрожавшему острому подбородку. — Я запустился, — пожилой омега пошевелил подчерненными углем бровями-дугами. — Превратился в бесформенную тушу. Жирный стареющий брюхатый свин. Стыд мне и позор, вот. Пожаловавшись Ване, он оправил у горла завязки рубахи и, неспешно повернувшись к дому отекшим лицом, трагически вздохнул. — Да, жирный, — сказал, — да, не молод. Но муж мне, в отличие от тебя, деточка, не изменяет. А знаешь, почему? Потому что тебе пора ставить собственную мыловарню. Короче, купание отменяется. Мы идем на рынок, нанимать рабочих. По мнению теряющего горизонты Вани, разумеется, пристрастному, Павун поехал верхним этажом. Случается с брюхатыми омегами. — Мыловарню? — полушепотом переспросил мальчишка, чувствуя — внутри черепа перекосилось и переклинило уже абсолютно все извилины. — А… а зачем? Павун развел руками. — Как — зачем?! — он вроде сдерживал смех. — Будешь варить на продажу ятарь. Ребеночек в твоем чреве заслужил достойного, обеспеченного звонами папу. Заодно утрешь Андрюшке нос. Независимость чрезвычайно важна в браке, Ванечка, запомни. Ваня моргал, моргал — временно утратил дар речи. Ятарь омежка варил в последний раз почти семь седьмиц назад, еще на родительском подворье, в обычном котле на костре. Мечтал ли он когда-нибудь о собственной мыловарне? Да, мечтал, но подобное строительство стоило много-много серебра, целый глубокий таз. Пока мальчишка пугался возможных радужных перспектив, Павун присел, взял за ручки корзину с бельем и, отдуваясь, выпрямился. — Потопали, — велел. — Надоел ресницами хлопать. Я проголодался. Ваня мяукнул нечленораздельное «потопали», и омеги потопали. Служка лодочник проводил обоих тихим восклицанием «папочка-а-а», бросил вилы на землю и метнулся со двора прочь.

***

Проскочив в распахнутую настеж калитку, блондинчик на мгновение притормозил, поддернуть норовящие свалиться портки, и оказался стоящим лицом к лицу с Котей. Ну, как лицом к лицу… Невеликий росточком, лодочник практически дышал высоченному альфе в пупок. — Дратути, — мяукнул мальчишка, заробев. Котя уставился на запрокинувшее к нему голову мелкое чудо с интересом; затрепетал, принюхиваясь, ноздрями. — Здравствуй, коли не шутишь, — вымолвил доброжелательно. Почти незнакомый омежка притягательно, как и Петька, пах полевыми цветами, был белокур, конопат и весьма привлекателен. — Куда несешься? Пожар? Вроде, дыма не чуется… Лодочник клацнул на альфу беленькими зубками, отрицая возможность пожара на подворье Лукичей. — Я тя знаю, ты — Ванькин брательник, — мальчишка зарделся округлыми, загорелыми щечками. — Пропусти пожалуйста, домой спешу. Срочное дело. Котя посторонился, и омежка прыснул мимо него на дорогу, мелькая грязными босыми пятками. Шустрый солнечный воробушек. Котя забыл об омежке, едва тот скрылся за углом ближайшего дома — не Петька, ох не Петька, лишь похож…

***

— Мыловарня, — вещал через одышку Павун, неспешно поднимаясь, впереди Вани, по ведущей на второй этаж лестнице, — будет на четыре больших котла. — Золы в городе — горы, ведрами на дороги выбрасывают, жир станем покупать у армии. Солдатня постоянно режет старую скотину, кинем клич — навезут бочками, только успевай переваривать. К каждому котлу определим по служке с мешалкой, еще одного — на разлив готового товара по формам, ну, и на принеси-подай… Пожилой омега болтал, вперевалочку одолевая ступеньку за ступенькой, а Ваня опухал мозгами. Кроме золы и жира, для варки ятаря требовались соль, какое-нибудь ароматное масло, например, лавандовое, и Дар. Хорошо, не дар — крохи Дара. «Хватит ли у меня силенок на четыре больших котла? — уныло размышлял мальчишка. — Ой, навряд ли. Опозорюсь перед свекрушкой»… Кажется, в раздрае чувств омежка заговорил с самим собой вслух — ибо Павун внезапно притормозил и, обернувшись, уставился в упор. — Вот глупенький, — фыркнул он, шутливо толкая Ваню в грудь кулаком. Дальше все случилось очень-очень быстро. Как раз приподнявший левую ногу, чтобы шагнуть на очередную ступеньку, Ваня даже не успел испугаться — просто-напросто не понял, что, потеряв от толчка равновесие, заваливается назад. Павун неуклюже дернулся схватить мальчишку за рукав, но его скрючившиеся пальцы сомкнулись на пустоте… Кувыркнулся Ваня знатно. Пересчитав своим костлявым телом ступеньки, он скорчился у основания лестницы на полу в комочек, оглушенный нахлынувшей огромной болью. «Кажется, я убился, — вяло подумал бедняжка, смеживая ставшие вдруг неподъемными веки. — Вот незадача. Ну и хорошо, ну и ладно. Зачем мне такая жизнь, когда Медвежонок — предатель». Окончательно провалиться в небытие мешали чьи-то пронзительные вопли. Кто кричал, зачем — Ваня не понимал. Вроде, Павун звал на помощь домашних… Глупый толстяк, умирающим не нужны шаманы. Чья-то ладонь коснулась щеки, потом — горла, бока… — Живой! — прогудело над ухом басовитое. — Великий, милосердный Эш — живой! Этот голос Ваня узнал и удивился, правда, совсем чуть-чуть. А еще — обрадовался, тоже совсем чуть-чуть, ведь куда приятнее умирать на руках родного брата, чем в кругу чужих людей. — Котя, — жалобно всхлипнул омежка, широко распахивая замутненные почти запредельным страданием глаза. — Забери меня отсюда к папе… Хочу проститься… — и беззвучно заплакал. Стоящий на коленях Котя шевельнул губами, собираясь что-то ответить, но тут парня решительно оттолкнули в сторону — подоспел вызванный в суматохе кем-то из служек шаман. Неюный седой бета склонился над по-прежнему скорчившимся Ваней, озабоченно хмуря кустистые брови. — Не двигать пострадавшего до моего осмотра! — рыкнул мужчина на альфу. — Только если я дам добро! За спиной у шамана маячил Павун; по серо-бледным трясущимся щекам пожилого омеги бежали ручейки из слез. — Спасите мальчика, — причитал пожилой омега сквозь рыдания, придерживая выпирающее пузо, — спасите… Завалю звонами по маковку… Ох, что же я натворил, что натворил… Ванечка, миленький, прости… Шаман через плечо смерил Павуна тяжелым взглядом и опустился на корточки рядом с Ваниной головой. — Погодите выть, — велел он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Мешаете сосредоточиться. Раскудахтались хуже кур. Странно, но Павун сразу же внял, заткнулся и попятился, оставляя на половицах подозрительные мокрые следы. Шаман же уже не смотрел в его сторону, склонился над Ваней, вскидывая раскрытые ладони, зашептал что-то на пределе слышимости — звал Силу. Загорелое пергаментное лицо мужчины застыло напряженной маской. «Точно умру», — обреченно подумал Ваня и, прекратив сопротивляться неизбежному, провалился в темноту.

***

Тщательно ощупав Ванино бесчувственное тело Силой, шаман посмурнел. — Позвоночник цел, — мужчина покачал головой. — Сотрясение мозга есть точно, пяток переломов… В общем, ничего смертельного. Нужны носилки, не тут же с ним возиться — по полу на коленках ползать неудобно. Носилки соорудили быстро, из жердей и одеяла. Трущий кулаком поясницу Павун самолично показал шаману дорогу в просторную гостевую на первом этаже. Пожилой омега пребывал в таком сильнейшем потрясении духа, что не замечал — ниже пояса мокрый насквозь. — Ванечка поправится? — снова и снова повторял он, всхлипывая. — Скажите, Ваня поправится? Шаман считал — да, поправится обязательно, ведь на юнцах все заживает быстро, но может скинуть плод. От многоопытного лекаря не укрылось плачевное состояние хозяина дома, и он спешил поскорее закончить с одним пациентом, молоденьким, чтобы принять преждевременные роды у другого, куда как постарше. Не дай Эш, откроется у загремевшего с лестницы несчастья кровотечение — без помощника не справится. Впору кричать «караул». Едва Ваню уложили на лавку, мужчина стянул с омежки портки, для продолжения осмотра, и поморщился: узрел именно то, чего боялся — зловещий мазок красного на светлой коже, между ягодиц. — Котя, — позвал в пространство, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Гони к Луню, мне сразу с обоими не сдюжить. Котя метнулся исполнять беспрекословно. В дверях он чуть не столкунулся с вползающим на шум-гам растрепанным сонным Андрюшей, но Эш миловал — альфы разминулись благополучно. — Что за сыр-бор? — Андрюша проводил исчезнувшего Котю вопрошающим взмахом руки. — Почему здесь шаман? Распростертый на лавке Ваня жалобно застонал и задергался, пытаясь повернуться набок, омежке вторил от стены скрученный первой накатившей настоящей схваткой Павун, и на Андрюшу рухнуло понимание — пока он отсыпался после ночи гуляний, с родными случилось нечто страшное и, возможно, непоправимое.