Под стон танцующего бубна

/Через четырнадцать лет/ Миловидный стройный, ухоженный омега среднего возраста и худенький русоволосый омежка-подросток стояли возле большого многоведерного, побулькивающего медного котла и, жестикулируя, обсуждали качество только что привезенного поставщиком лилейного масла. Омега сердился, подросток пытался его успокоить. — Вань, — мурчал, — не кипятись. Просто верни бочонок купцу, пусть везет новый… — Новый? — возражал омега. — Нам масло сегодня надо! Пока сварим партию, пока разольем по формам, пока вылежится на складе… Подросток отмахивался: именно, пока вылежится, блестел серыми глазами. — Новому мылу зреть не одну седьмицу, — увещевал, — возвращай купцу бочонок и не мечись! Прямо сейчас возвращай, и поехали уже домой, обедать? Я голодный. Домой Ване не хотелось от слова совсем — он куда уютней чувствовал себя здесь, на собственной мыловарне, чем дома. Опять слушать брюзжание вечно недовольного старика-свекра, сталкиваться плечами со вторым, заносчивым, брюхатым в четвертый раз супругом опостылевшего до отрыжки мужа, ловить косые взгляды прислуги — фу-у. — Я останусь, Сашко, — омега вдруг успокоился, столь же быстро, сколь завелся ранее, и ласково потрепал подростка по бледной щеке. — А ты езжай, солнышко. Папа наверное тебя заждался, все глаза в окно проглядел, где его младшенькая кровинушка потерялась. Омежонок смотрел печально. — Тебе поесть со служкой прислать? — спросил, помявшись в нерешительности. Ваня отмахнулся — не надо, и Сашко поник плечами. — Пришлю, — мяукнул. — Жди, — тряхнул аккуратно выплетенной небогатой косицей и побежал по проходу между котлами, кивая рабочим. Подростку светло улыбались — любили его за доброту и отзывчивость. Ваню же откровенно побаивались: хозяин строжил и нередко ругался, не прощал ни лени, ни промахов. — Кот! — завопил Ваня, едва отпустив омежку. — Кот, ты где?! Бочонок с маслом во двор уже выкатили, не?! — с братом он тоже не особо церемонился, гонял и в хвост, и в гриву. — Да тут я! — откликнулся с толикой раздражения свесившийся с мостков прямо над Ваниной головой темноволосый высокий альфа. — Не ори, я из-за тебя чуть соду мимо котла не высыпал! Бочонок во дворе, возвернут купцу мной лично. Забрал, гад, как миленький, извинялся еще, — и исчез, потрясая пустым ведром. Вздохнув, Ваня потеребил на запястье широкое серебряное обручье с зелеными самоцветами, давний подарок мужа, и подозвал топающего мимо служку, молоденького конопатого бету. — Этот котел, — властно ткнул пальцем, — слишком сильно кипит. Видишь, варево через край выплескивается? Уменьши огонь. Служка кинулся исполнять. Зашебуршал в пламени кочергой, оттаскивая в сторону лишние обугленные поленья, и Ваня оставил юнца трудиться, направил стопы на выход. В отсутствие хозяина за старшего останется, как обычно, Кот — Коту омега вполне доверял. Покинув мыловарню, он неспешно — хозяину не гоже суетиться без веской причины — пересек просторный двор по диагонали, отвязал скучающую у коновязи серую в яблоках кобылку и взлетел в седло. Подобрал поводья, чтобы не провисали — Хах! — вскрикнул, вонзая каблуки кобылке в бока. — Помчали, моя красавица! Умное животное задорно заржало, приподнимая верхнюю губу, дернуло ушами и сорвалось с места в галоп прямо в настежь распахнутые ворота. Пустя треть лучины верхий Ваня под неумолчный перестук копыт уже мчался по ведущей к реке дороге, радуясь бьющему в лицо ветру. По обе стороны от дороги простирались цветущие роскошные луга. Очутившись на берегу, омега не стал покидать седло. Загнал кобылу по брюхо в воду, не боясь намочить дорогих замшевых сапожек, и ссутулился, став похожим на нахохленного воробья. Задумался о чем-то невеселом, опустив в реку правую ладонь и рассеяно ловя с поверхности в горсть плывущий по течению растительный сор. Сидел так лучины три, не меньше. Вздыхал, хмурил выгоревшие на солнце брови, потом словно очнулся и выпрямил спину. Едва заметно улыбнулся порхающей над берегом бабочке-капустнице и направил кобылу в обратный путь. Типа прогулялся, проветрил мозги.

***

Корабль подполз к пристани, скрипя снастями, медленно-медленно, как во сне. Стукнулся крутым досчатым бортом о край настила и замер, едва заметно покачиваясь. — Трап надо? — спросил матрос у готовящегося высадиться шамана, миловидного блондина-омегу среднего возраста. Шамана сопровождал русоволосый крепкий, хорошо одетый альфочка-подросток, судя по сходству с омегой чертами лица — его сын. Поклажи у обоих было — и смех, и грех — две дорожные сумы, наверняка набитые самым необходимым. Шаман, прищурившись, оценил полосу воды, отделяющую судно от пристани, свысока фыркнул и ответствовал ледяным тоном: — По вашему, мы должны прыгать? Конечно надо. С корабля шаман с его отпрыском сошли с независимым видом, сохраняя невозмутимость, под приглушенное бряцание навешанных на шамана костяных амулетов, и принялись крутить головами — осматривались. — Убогонько, — заключил в конце концов подросток с тоской и уставился на родителя — мол, что дальше? Омега сердито сдвинул на переносице брови: вообще-то, я тут родился и вырос, и вдруг ярко, ослепительно улыбнулся, приметив порхающую вдоль берега бабочку-капустницу. — Я дома! — выдохнул. — Ура! Альфенок надул по-детски пухлые губы. — Я не понял, — мяукнул ломающимся баском. — Нас не встречают?! — Не встречают, да, — Петя, а это был именно он, жадно втягивал ноздрями пахнущий медом воздух. — Я никому не сообщал о нашем прибытии. Пройдешься пешочком, не переломишься. — Пешочком?! — громко изумился альфенок. — Па, ты шутишь. Мне сапоги пятки натрут. Петя не слушал сына: повозникает-повозникает и смирится, баловень. Предвкушал, как буквально спустя пару лучин обнимет братьев после долгой-долгой разлуки. Что те в городе, знал точно — периодически связывались посредством пересылаемых с «торговцами» писем. Котя наверняка вымахал еще и раздался в плечах, теперь — матерый альфач. Ваня… возможно, его бесплодие поддается лечению. — Папа! — подросток нетерпеливо дернул омегу за рукав, топтался, медведь-медведем, неуклюжий, удавшийся комплекцией в отца. — Нас серьезно не встречают? А до города далеко? Может, я разуюсь? Петя хмыкнул, представив привычного к обуви сына ковыляющим по усыпанной мелкими камешками дороге босиком. — Не советую, — мурлыкнул с прохладцей, — изноешься, — сдул со лба падающий на глаза локон и взмахнул рукой: — Потопали? — Потопали, — согласился альфенок обреченным эхом. — Надеюсь, в твоем городе кормят лучше, чем на корабле, — и сделал первый неуверенный шаг. Петя, в миру уважительно уже аж шесть весен — Петр Надимыч — последовал за сыном с крохотным отставанием. — Нам на холм, — велел альфенку. — Поднимемся, и вниз, вниз, вниз. Если станет жарко, сними жилетку. На дорогу вышли бок о бок и сразу же попали под основательно пригревающее солнце. — Какой высокий холм, — скуксился альфенок, не желая замечать простирающейся вокруг цветущей пестро-зеленой красоты. — Его обогнуть нельзя? — Можно, — Петя откровенно веселился, наблюдая за сыном, — но там трава по пояс. Охота продираться по бездорожью, Ждан? Судя по кислому выражению пухлощекой мордахи, Ждан не жаждал ни ломать ноги о кочки, ни осваивать буйные бурьяны. — На холм, так на холм, — буркнул подросток. — Ты местный, знаешь лучше, — и замолчал обиженкой. Смирился, как, впрочем, заранее и предсказывал Петя, с создавшейся ситуацией, временно покорился злодейке-судьбе.