Под стон танцующего бубна

— Отя! — звенел, отскакивая от стен мыловарни, детский голосок. — Отя, ты где? Мы принесли тебе обед! — Отя! — вторило этому голоску побасистее. — Кто-нибудь, вы видели отю? Он тут? Обоих мальчишек, омежку и альфенка, здешние работники знали прекрасно. А как не знать-то, ежели они с начала прошлой осени чуть ли не каждый день, вместе или по отдельности, приезжают к отцу на мыловарню на здоровенном угольно-черном жеребце со свертками в руках? Омежку звали Петей, альфенка — Ваней, и папа двойняшек давным-давно гнил на кладбище рядом с родителями Кота — погибли при пожаре, все трое. Чудом проснувшийся тогда в дыму Кот успел вынести лишь детей-крошек, и крыша рухнула, погребая под пылающими обломками остальных. Повторно альфа не женился, растил сынишек один, как умел, оплакивая супруга-воробушка. И растил совсем неплохо — в свои неполные десять весен Петька с Ванькой сами вели хозяйство, готовили и делали на базаре покупки. — Вы отю не видели? — альфенок придержал за рукав деловито топающего мимо, с кочергой наперевес, служку-беточку. — Мы кричим-кричим — не откликается. Служка взмахнул кочергой: ваш отя в дровяном сарае, там ищите, и затопал дальше, проверять огонь под дальними котлами. — Слыхал, чего человек сказал, — повернулся Петя к Ване. — Он в дровяном сарае. Пошли, — голубые, папины глаза омежонка блестели в полумраке, красиво контрастируя с унаследованными от оти смугловатой кожей и черными, слегка вьющимися волосами. Ваня был полной противоположностью брату — светлый-светлый и кареглазый, нос в веснушках. В общем, мальчишки пошли. Вышли обратно во двор и направились прямиком к дровяному сараю. Заглянули в открытую дверь, закрутили головами, высматривая отца. — Отя! — басовито позвал Ваня. Кот выглянул из-за поленницы, увидел детей и безудержно, счастливо разулыбался. — Мои солнышки! — воскликнул альфач. — Погодите, светильник задую! Целиком он явился спустя мгновение. Обнял сыновей, наклонился, поцеловал их в макушки и выпрямился. Подтолкнул мальчишек к стоящей у стены мыловарни длинной широкой скамье, предназначенной для отдыха работников. — Что на обед? — спросил. Уселись в рядок, и Ваня принялся разворачивать сверток. — Курьи ножки, — затыкал пальчиком, — репки, запеченные в сухарях с яичком. Хлебушек. Укроп-лук. Кушай, оть. Зелень мытая. Петя протянул извлеченную из-за пазухи вилку, подхватил: — Да, кушай, оть. Зелень мытая, Ваня мыл. Голодный Кот не заставил себя упрашивать, вонзил зубы в репку и замычал от удовольствия. — Шпашиба, — прошамкал с набитым ртом. — Фкуфнотифя. А фы уфе ефи?  — Ели, конечно ели, — дружно закивали двойняшки. — Сначала поели, потом к тебе. — К нам шаман приходил, — Петя свел на переносице черные, будто прорисованные углем бровки. — Чужой, не местный. Нестарый совсем и очень красивый. Тебя искал. Мы сказали — ты здесь. Поблагодарил, почему-то заплакал и ушел… Кот заинтересованно прищурился: — Шаман был омега? Мальчишки подтвердили — да, омега, и альфач внезапно утратил аппетит. У него ни в городе, ни в Калине не имелось знакомых нестарых красивых шаманов-омег, кроме… Не. Петя в столице и непременно сообщил бы, возжелай вдруг навестить родню. — Да вот же он! — вскинувшийся Ваня показывал на распахнутые ворота — в них действительно входил одетый шаманом невысокий стройный омега. Светлые, коротко стриженые волосы шамана лохматил ветерок, костяные амулеты шамана глухо постукивали. За омегой никто не следовал. Действительно красивый: статный, выхоленный, зубы в улыбке белые-белые, ровные. Кот уставился на приближающегося с гордо поднятой головой омегу, не веря. Ущипнул себя ногтями за предплечье — тот не исчез, уронил вилку с репкой и, взлетев со скамьи, бросился к названному брату. — Петька, — выдохнул, заключая шамана в объятия. Уткнулся носом в подставленный блондином лоб. — Петька… — зашептал, продолжая не верить. — Ты… так изменился… в сто крат краше стал… о великий Эш… Шаман с громким всхлипом обвил крепкую шею альфача руками и разрыдался, ни от кого не таясь. — Котька, — лепетал, гладя Кота по затылку ладонями и дрожа, как в лихорадке, — Котька… Вот и встретились наконец… Я так по тебе скучал, так скучал… Лично Кот считал — те, кто скучают, не исчезают аж на четырнадцать весен, отделываясь редкими письмами, и приезжают в родной город хотя бы иногда. Умирающего, переломанного Ваню альфа когда-то выхаживал без Петьки, с Андрюхой Лукичом на пару, женился без Петьки, нарекал именами новорожденных сыновей без Петьки, хоронил родителей и супруга тоже без Петьки, но сейчас был не в состоянии сердиться на брата. Переговорят значительно позже и не здесь — у Кота дома, неспешно прихлебывая из кружек сладкую медовуху. Петя, отчаянно шмыгая носом, в последний раз погладил брата по затылку и отстранился, высвободился из объятий. — А где Ваня? — вскинул брови. — Внутри? Кот торопливо промокнул рукавом мокрые щеки: Ваня отъехал проветриться, скоро вернется. Отступил на шаг и принялся разглядывать Петю уже детально, дивясь: спустя столько времени омега пахнет почти в точности так же, как в день прощания на пристани — полевыми цветами и привнесенной Андреем хвоей. Завел в столице хвойного полюбовника? — Полюбовника? — Петя крутил на запястье браслет, состоящий из десятков крошечных яшмовых позвонков. — Постоянного — нет, только на течки приглашаю на ложе кое-кого, и этот альфа меня не метил. Ты унюхал не полюбовника, — омега порозовел скулами, — а, моя вина, мне и исправлять. Поймешь попозже, — он замолчал, поворачивая голову на стук копыт, и застонал, пошатнулся — узнал въезжающего в ворота всадника. За всадником следовал другой всадник — совсем юный, худосочный русый омежка, прижимал к животу какой-то сверток. Ваня… Как станет объяснять Ване про сына, Петя не представлял до сих пор, не получилось придумать за четырнадцать весен, и смешался, теряясь перед скорым неизбежным скандалом. А ведь мог тогда вытравить плод, мог. Не захотел губить ребенка от любимого Медвежонка. Выносил, родил в муках и растил тайно от братьев. Чтобы его содержать, нанялся в кабак прислужником — таскал вечерами тяжелые, уставленные кружками с пивом подносы, мыл горы грязной посуды и полы, протирал влажной тряпицей заляпанные жирной мясной подливой столы. А грудной Ждан спал, примотанный к спине платком, сосал большой пальчик. Потом стало полегче — учитель пристроил при лечебнице помощником лекаря на честное, вполне сносное жалование, а бросившего папкину титю Ждана определили в ясли при шаманской школе за серебрушку в седьмицу… — Петь, ты? — Ваня сидел в седле прямо, будто проглотил железный прут. Изучал замершего с приоткрытым ртом шамана с седла, независимо выпятив подбородок. — Какими судьбами? Проштрафился чем-то, и тебя в наказание сослали к нам? Петя смотрел, смотрел на брата, теребя браслет с риском порвать, и холодел душой: не простил ему Ваня. До сих пор не простил — ни Андрюшу, ни собственного не состоявшегося семейного счастья с мужем, ни того, что брат не присутствовал на похоронах родителей. Узнает про Ждана — вообще убьет. Петин труп расчленит, сожжет, а золу развеет по ветру над рекой. — Петь, — бледный, нахмуренный Ваня потер костяшками пролегшую между бровей строгую складку. — Объясни мне, пожалуйста… зачем ты скрывал, что родил от Андрея? Ни словечком в письмах о нем не обмолвился. Я… я бы тебя точно не осудил, звонов бы присылал для малыша! «Кто уже успел, сообщил омеге про Ждана? — изумился Петя, и в пыль веером посыпались яшмовые черепа — шаман-таки порвал удерживающую их вместе тонкую цепочку. — Наверняка прибывший с ним омежка-заморыш». — Лишил ребенка отца, а отца — сына, — Ваня кивнул Коту и кинул поводья подскочившему племяшке Ване. — Боялся — прокляну из ревности и зависти? Если да — ты болванка. Петя слушал, смаргивая слезы, молчал. Спешившийся, Ваня хлопнул по шее свою кобылку, принял у заморыша-омежки сверток и лишь тогда обнял блудного брата. — Нам тут хватило лиха и без моих проклятий, — прошептал шаману на ухо тихо-тихо. — Расплатились горем да бедами за твою, Котькой неумело призванную, удачу сполна — амол есть амол, неумолимый и беспощадный.