Под стон танцующего бубна

Ваня собирал вещи. То, что хотел взять с собой, он аккуратно складывал на разложенную на кровати простыню, то, что хотел оставить, оставлял в сундуках. Забирал в основном одежду, которая попроще и поудобнее, да старые украшения, подаренные ему Андреем в первую весну после свадьбы. С порога за омегой с интересом наблюдал не понимающий происходящего Репий, качал у груди хнычущего младенца. — Ты уходишь, что ли? — наконец спросил брюхатый. — А муж тебя отпустил? Ваня сгреб украшения в горсть, ссыпал в карман портков. Потом связал концы простыни узлом и взвалил на плечо полученный увесистый тюк. — К брату? К полюбовнику? — Репий моргал. — К брату, — Ваня в последний раз окинул взглядом комнату, прощаясь. — У меня нет полюбовников, да и не было никогда — берег свою честь. Репий, отчаявшись успокоить сынишку, распустил на груди шнуровку и сунул младенцу титю. — Почему уходишь-то? — вздохнул. — Народ пальцами затыкает — разведенка. Ваня фыркнул: не затыкает, я — богатый разведенка, и направился к двери. Репий посторонился, освобождая проход. — А может ты и прав, — вдруг сказал омега. — С нашим мужем жить — только мучиться. Вечно злой, вечно недовольный и все жиреет, жиреет… Я бы и сам ушел, коли не дети — родня с такой оравой обратно не примет. Ваня равнодушно потрепал ненавистного Репия по плечу и покинул и комнату, и опостылевший мужний дом. Во дворе уже ждала оседланная служкой верная кобылка, при кобылке плакал сидящий на колоде для рубки дров Сашко. — Бросаешь меня, — подросток подскочил навстречу Ване, размазывая ладонями по щекам мокроту. — Как я без тебя теперь буду-то? — и заревел еще пуще, всхлипывая и икая. — Ваня! — залопотал сквозь рыдания. — Ты же мне вторым папой был… с ложки меня, малого, кормил… ходить учил, шить куклам рубашонки… верхом ездить… Ваня, прося у омежки прощения, склонил голову. — Был, кормил, учил, — подтвердил — глаза омеги были сухими. — Я от тебя и не отрекаюсь, мой хороший. И ухожу тоже не от тебя. Надеюсь, ты это понимаешь. Сашко понимал, шмыгал носом: — Обнимешь? Я по тебе скучать буду… — Обниму конечно, — Ваня опустил тюк на землю и крепко обнял прильнувшего подростка. — Солнышко, — прошептал, целуя его в лоб, — помни: станет кто тут обижать, отец ли, Репий, новый племянник — наши с Котом двери всегда для тебя открыты. Сашко жалко скулил, дрожал. Ваня повторно поцеловал его в лоб и отпустил, полез в седло. Омежка молча подал ему тюк, развернулся на пятках и метнулся к хлеву — мелькнула тощая, перехваченная голубой шелковой лентой косица. Ваня проводил убежавшего любимца невеселой улыбкой и вонзил в бока кобылки каблуки: помчали, красавица. Кобылку покупал сам на честно заработанные на Ятаре звоны, да и за мыловарню с родом Лукичей расплатился давным-давно. Никому ничего не должен и свободен. К Эшу. Еще прошлой зимой следовало развестись — боялся чего-то, тянул кота за хвост, дурак. Подворье Кота встретило кудахтаньем копающихся в пыли кур и мычанием недоенных коров. Спешившись, Ваня ввел похрапывающую кобылку в распахнутую настежь калитку и привязал пока у забора, удивляясь — странно, детских голосов не слыхать. Неужто спят? Ну молодцы, дойку проспали. Взлетел на крыльцо, толкнул входную дверь — незаперто. Вошел, миновал коридорчик и заглянул на кухню — пусто, на столе в беспорядке кружки, тарелки с засохшими остатками еды. Пахнет медовухой, рыбой и луком. — Племяшки заболели! — охнул, хватаясь за грудь, и кинулся проверять детские комнаты. Ванина — пусто, кровать не расстелена. Петина — пусто, та же картина. «Может, ночуют у лодочников? — озадачился Ваня, но увидал приоткрытую дверь спальни Кота и услышал храп. Храпел Кот — дрых на спине, раскинув босые ноги, красивый и обнаженный, а рядом с ним… — Ой, папочка! — Ваня потрясенно прижал ко рту ладонь. Одежки и и костяные амулеты шамана валялись кучкой на полу у кровати, обнявшаяся пара благоухала перегаром и схлынувшими жаркими кувыркалками. «Интересно, кто кого соблазнил, — Ваня попятился и аккуратно прикрыл дверь. — Бесстыдники, а если бы их такими обнаружили мальчишки?» Сердиться на обоих у омеги почему-то не получалось. Качая головой, мыловар вернулся на кухню, закатал рукава и принялся за уборку. Перемыл посуду, поменял на столе скатерку на чистую, из хранящихся в шкафу на полке запасов и подмел пол. Закончив, заварил в горшке чай и присел перекусить хлебом с маслом. После — взял из угла подойник и отправился в хлев, доить коров. Подобная работа Ваню абсолютно не смущала — привык с детства, хотя в последнее время ей не занимался — пропадал с рассвета до заката то на мыловарне, то с купцами на базаре. Здесь, при коровах, Кот брата и нашел. Вполз в хлев, поддергивая сползающие портки, нечесаный и помятый, осоровело полупал по сторонам и сипловато буркнул: — Все, ты наконец развелся? Ну… поздравляю. — На шее у альфача темнела спускающаяся в ворот рубахи от кадыка к ключице цепочка свежих засосов. — Развелся, — спокойно подтвердил Ваня. Выпустил коровьи сосцы и выпрямился на низенькой скамеечке. — Как Петр Намыч? Тоже поднялся, аль нет? Кот нахмурился и заметно покраснел под загаром. — Нет, — буркнул. — Я не стал его будить. Ваня протянул наверняка страдающему сушняком брату подойник: — А где дети? К дедам отправили? Кот мрачно кивнул, цапнул подношение и принялся жадно пить теплое молоко, пачкаясь под носом пеной. Пил, отдуваясь, пил, напился и, опустив подойник, понурился. — Я ничего толком не помню, — сообщил брату полушопотом, — не понимаю, как это получилось. Мы с Петей два полных кувшина медовухи вылакали, — оправдывался, факт, будто брат осуждал его или шамана. Ваня забрал у альфача подойник и опять взялся за сосцы — в вымени осталось немало молока. — Вы — взрослые неженатые люди, — хмыкнул. — И я вскорости себе полюбовника заведу, не сомневайся. Кот утер рукавом губы и вздел брови недоуменным домиком: — Полюбовника? Ты? Зачем?! Ваня глупо хихикнул: для удовольствия, и альфач заскреб под рубашкой живот. — Кого хоть пригласишь-то в полюбовники? — просипел без восторга, признавая право младшего брата на личную жизнь. — Твоя старая зазноба прочно женат. Ваня дернул плечом. По лодочнику давно уже не сох, но имел на примете одного купца, торговца столь необходимой для мыловарения содой. Принюхивались друг к другу с зимы. Альфач рук не распускал, но на чужого красивого омегу облизывался. Облизывался на альфача и Ваня — тайно. Ласкал себя под одеялом, представляя именно его. — Не лодочник? — озадачился Кот. — Кхм. Ванька, я ж помру от любопытства! Ваня выжал из вымени последние струйки и погладил корову по подрагивающему брюху, благодаря. — Дар Умович, — сказал, сжалившись над братом. — Знаешь такого? Кот громко икнул. Дара Умовича, единственого позднего, до сих пор холостого сына Ума Миловича он, естественно, знал и очень уважал — за ум, деловую хватку и честность. «Достойный выбор», — подумал, запуская во взлохмаченные волосы растопыренную пятерню. Еще знал — старик-отец сильно сердит на Дара, что тот не женится, ждет истинного. — Ум Милович не позволит вам сойтись, — пробурчал. — Ты пустышка. Получится скандал. Ваня забавно сморщил нос. — Я за Дара замуж не собираюсь, — встал и перебрался с подойником и скамеечкой ко второй корове. — Сыт семейной жизнью по горло, в брак ничем не заманишь, — и наглухо замолчал, отгородился от полезшего в душу слишком глубоко брата стеной отчуждения. Кот внял и оставил омегу, вернулся в дом проверить, не проснулся ли Петя. Альфа солгал Ване, что толком не помнит о том, что произошло между ним и шаманом ночью. Помнил практически все и о случившемся не жалел ни капельки, ибо так Петю и не разлюбил. Не получилось, сколько ни пытался.