Под стон танцующего бубна

Идея растопить баньку принадлежала вернувшимся детям. Пока страдающий похмельем Кот наполнял водой бочки, Ваня с племяшками накололи дров, запалили печку и принялись сносить в предбанник все необходимое для скорого действа — чистые полотенца и простыни, веники, кувшины с квасом и разные подходящие к случаю закуски вроде квашеной капусты. Сильно разгонять огонь в топке не стали — чай, лето, не зима. Вскипятили на конфорке два ведра, покидали в них пахучих травок. Первыми отправили париться Котю с сыном Ванькой. Пока те махали вениками, Ваня почистил хлев, а Пети — наконец соизволивший подняться шаман с омежонком — замесили жидкое тесто и нажарили блинов. Потом омеги поменялись с альфами местами. — Какое тело, — мечтательно закатил глаза шаман, увидев Ваню голым. — Ни растяжек, ни жировых складочек. — Вот что значит не рожал. Кокетничал: сам пребывал в идеальной для своего возраста форме — тоже ни растяжек, ни лишнего жира, только крупные розовые соски выдавали — когда-то кормил дитя титькой. — Ложись на лавку на спину, — велел смурому, молча переживавшему собственную увечность — бесплодие — брату, когда помылись, и выгнал мелкого Петю в предбанник. — Пощупаю, что у тебя где. Ваня подчинился, хотя в успех предприятия не верил: щупали уже, и не раз, городские шаманы и не нашли проблем, утверждали в один голос — здоров. Может и здоров… да за четырнадцать весен замужества так и не забрюхатил. Вытерпел привычную процедуру осмотра омега стоически, не проронив ни звука, и приготовился выслушать шаманский вердикт. Петр Намыч говорить что-либо не спешил. Сполоснул руки, присел на лавку рядом с братом. — Вань, — начал издалека, — а ты, кроме Андрюши, никогда ни с кем в течку не кувыркался? Может, случайно... ездил куда-нибудь в ту же Калину и там накрыло? Нет, Ваня не ездил и не кувыркался, ни случайно, ни преднамеренно. Шаман задумчиво шевелил бровями, вытирал с лица полотенчиком катящийся пот. — Съезди и покувыркайся, — мурлыкнул вдруг, блестя глазами. — Уверен — вернешься брюхатым. Значит, ничего не нашел и считает — брат здоров. — Зачем в Калину-то, — Ваня сел и потянулся к висящей на крючке простыне. — У меня тут недурственный альфач присмотрен. Сниму жилье — позову на ложе. — Недурственный? — Петр Намыч явно заинтересовался новостью. — Симпатичный? А звоны у него в кошеле имеются? Ваня, усмехаясь, ответил на оба вопроса «да» и встал, закутался в простыню от подмышек до колен. — Радуешься свободе? — шаман едва заметно потемнел лицом, его улыбка погасла. — Ну, радуйся. А мне эта свобода уже поперек горла. Вроде и отдаться есть, кому, но… не то, все не то. В груди не екает. Осуждаешь за Кота? Ваня фыркнул: не осуждаю и распахнул дверь в предбанник. Убедился — племяшка Петя исчез, не греет уши, и продолжил негромко: — Когда Кота обнимал, екало или нет? Красный, распаренный Петр Намыч потупился, заводил пальцем по доскам. — Я пока не разобрался, — он явно смутился. — Слишком пьяный был, соображал плохо. Если повторим трезвыми, наверное разберусь. Похоже, лгал — уже разобрался и екало, ну и Эш с ним. — Так повторите, — Ваня стряхнул с предплечья размякший березовый лист. Наклонился, позволяя мокрым волосам провиснуть, намотал на голову полотенце и выпрямился, с намерением уйти. Шаман остановил его жестом. — Повторим, — сказал, — если Кот не воспротивится. Сегодня же ночью и повторим. Ваня отмахнулся: да хоть каждую ночь повторяйте, мне вам светильник у изголовья не держать, и шагнул в предбанник, прикрыл дверь. Не знал, радоваться или грустить по поводу того, что Петя вдруг обнаружил в Коте альфу. Время покажет, сладится пара, не сладится. Пусть пока милуются, мешать — грех.

***

Когда солнце перевалило зенит, к дому Кота подкатила телега. Запряженным в телегу конем правил Сашко, в самой телеге сидел надутый, чем-то весьма недовольный Ждан. Альфочка баюкал на коленях свою дорожную суму. — Слазь, — велел Сашко племяннику, едва телега остановилась. — Это здесь, — глаза омежки грозно сверкали из-под насупленных бровей. Ждан схватил суму, закинул за спину и спрыгнул на землю. — Вторую не забудь, — Сашко подобрал поводья. За прибывшими наблюдала через забор соседская псина, размышляла, лаять или нет. Лаять ей было лень, но положение охранницы обязывало подать голос. Пока псина определась, телега укатила, а нагруженный поклажей Ждан толкнул незапертую калитку и вошел во двор. — Папа! — позвал, и в ломком голосе подростка прозвучали едва сдерживаемые слезы. — Папочка! На шум в доме распахнулось окно. Из него высунулся черноволосый омежонок, который жевал свернутый трубочкой блин. Омежонок полупал на незнакомца и спросил с набитым ртом: — Это ты, что ль, шаманов сын? Стой, где стоишь, ща. Он исчез, чтобы спустя очень малый промежуток времени появиться снова на крыльце, уже без блина. Поманил Ждана рукой, приглашая следовать за ним. — Я — Петя, — чирикал, ведя альфочку куда-то по коридору. — Твой папа сейчас лежит, после бани отдыхает — перепарился, перегрелся. Ты с моим отей еще не знаком, верно? А с Ваней? Беспрерывная Петина болтовня чрезвычайно раздражала Ждана, но альфочка не мог приказать заткнуться сыну хозяина дома, терпел. — Тс-с, — омежонок вдруг притормозил возле одной из дверей и приложил к губам пальчик. — Тут, — негромко постучался — ни отклика, пожал плечами и повернулся к Ждану. — Уснул, — прошептал. — Пусть спит. Ждан, ты блины ешь? Ждан ел, особенно если те с творожной сладкой начинкой. — Не, без начинки, — Петя прижмурил яркие голубые глаза. — Намажем их черничным вареньем. Ждан обожал такое варенье с раннего детства и закивал: годится. Омежка схватил подростка за руку и потащил дальше. От егозы едва заметно попахивало медом — то ли что-то недавно готовил на меду, то ли естественный, пока не пробудившйся запах тела. Втолкнул альфочку на кухню и отобрал у него обе сумы. — Умывальник, — отмахнул к окну, — мыло на раковине, полотенчико на ключке висит, чистое, — и деловито утопал, чтобы почти сразу притопать обратно с небольшим глиняным горшочком в руках. — Варенье, — сообщил выжидательно присевшему на лавку Ждану. Аккуратно поставил горшочек на скатерть, сдернул со стоящей посреди стола тарелки тряпицу: — Блины. Ложка вот, — протянул с белозубой улыбкой ложку. — Налетай. Рот Ждана, из-за ссоры с отцом пропустившего обед, мгновенно наполнился голодной слюной. Парнишка ногтями сковырнул с горшочка плотно пригнанную деревянную крышечку, опустил в варенье ложку и схватил верхний блин. Ел жадно, урча от наслаждения. Слопал четыре обильно смазанных вареньем блина и, пыхтя, откинулся спиной о стену. — Спасибо, — поблагодарил Петю. — Было очень вкусно. Кто варил чернику, Ваня или твой папа? Омежонок смотрел через стол, моргал. — Мы с Ваней, — ответил с задержкой, — у нас с братом нет папы. «С братом? — не понял Ждан. — Разве Ваня — не дядьо?» — С другим Ваней, не с Лукичом, — Петя продолжал трепетать черными ресницами. — Отя нас с братом назвал в честь своих братьев. В кухонное окно, меж колыхающихся на ветерке веселеньких желтых занавесок, проникла светлая встрепанная голова. — Это кто? — мяукнула хрипловатым баском. — Это Ждан, Вань, — вздохнул Петя, — сын Петра Надимыча. Его Сашко привез. — Сын Петра Надимыча? — голова округлила рот. — Значится, шаманенок. Шаманенок, а шаманенок, колись — у тебя дар есть? Мне б коленку полечить, о ветку до крови ободрал...