Под стон танцующего бубна

Вернувшись обратно спустя три лучины, Кот нашел кастрюльку с репками пустой. Дохрумкивающий последний корнеплод шаман колдовал над другой кастрюлей — уже что-то в ней варил, судя по запаху, не кашу. — Ты съел всю репу?! — изумился альфач. — Петь, ночью живот прихватит… Петр Намыч считал — не прихватит, отмахнулся. Вывалил в готовящееся нечто со сковородки пережаренные с луком шкварки и зашерудил в кастрюле ложкой. — Еще одно наше блюдо, — мурлыкнул, — по которому я безумно соскучился — охотничья пшенная каша. В столице не достать копченой грудинки, почти не завозят. «Мало того, что один слопал репу для шестерых, — Кот упер кулаки в бока, — еще и распоряжается чужими продуктами». Охотничью кашу альфач любил, особенно в случаях, когда ее готовил не он, а кто-то другой, и облизнулся в предвкушении. — Тебе идет фартук, — сказал, сглотнув слюну. — Голубой — твой цвет, определенно. Петр Намыч очень мило зарделся. Фыркнул с легким кокетством: предпочитаю красный, и Кот, толчком вспомнив о купленном платке, поспешно полез за пазуху. — Красный, — вздохнул, и между его пальцев заструился блестящий, немного помявшийся шелк. — Вот, — протянул платок шаману. — Подарок. Омега ахнул в непритворном восхищении, но платок брать не спешил. — У меня руки жирные, — он попятился по направлению к умывальнику. — Момент, помою… — Помыл — тщательно, с мылом, вытер о полотенчико и вдруг закрутился на месте, выискивая что-то взглядом. Воскликнул: — Зеркало! Коть, тут нет зеркала! Кот поморщился — ну какие на кухне, к Эшу, зеркала, накинул шаману платок на плечи и за рукав потащил омегу в ближайшую, Петину комнату. — На!!! — рыкнул, поставив красавца перед большим напольным зеркалом. — Зеркало!!! Доволен?! Петр Намыч впился в свое отражение жадными расширившимися зрачками. Сдул падающий на глаза светлый локон, провел ладонями по груди в тех местах, где на нее спускались углы платка, и выдохнул на пределе слышимости: спасибо, он прекрасен. Миг, и омега уже заполошенно мчался на кухню с криками: — Каша! Каша горит! Караул! Кот проводил убежавшего спасать ужин шамана довольной ухмылкой: определенно, подарок Пете понравился, и отправился в сарай за зерном, кормить кур. Во дворе лихо махал топором Ваня Лукич. — Ты чего делаешь! — альфач налетел на брата коршуном. — Это работа не для омег! Ваня опустил топор, недобро прищурился: — Еще сегодня утром была для омег. И вчера была для омег, и позавчера. Пока ты Петю охмуряешь, у нас дрова заканчиваются. Кот аккуратно отодвинул брата от колоды бедром. — Свободен, — прирыкнул на него для острастки и взялся за топорище. — Иди Петру Намычу на кухне помоги лучше! Ваня выпятил подбородок. — Ид-и-ите Петру На-амычу на кухне помоги-ите лучше, Ива-ан На-амыч! — протянул омега с издевкой, передразнивая брата. Притопнул ногой и ответил Коту в той же противной, раздражающей манере: — Не пойду-у, Кот На-амыч, вы мне не ука-аз. Бить бу-удете? Получилось забавно, и Кот невольно хихикнул. Ваня с готовностью поддержал, и подворье наполнилось пугающими соседскую псину раскатами беззаботного, безудержного смеха.

***

Охотничья каша получилась отменной, ее с удовольствием наминали все, кроме обожравшегося репок шамана. Даже Ждан, который не любил жареный лук. Подросток сел за столом рядом с Петей-младшим, шептал что-то мальчишке на ухо в коротких промежутках между отправляемыми в рот ложками. А может, вовсе не шептал, а нагло нюхал омежонка, иди разбери. Ваня-младший взирал на происходящее с недоумением, не понимал, почему брат уделяет столько внимания чужаку. Ревновал, злился и испепелял Ждана огненными взглядами. Доев, альфенок вскочил и, не спрашивая разрешения отца, убежал в свою комнату, демонстративно заперся на задвижку. Кот дернулся было за сыном, но Петр Намыч остановил альфача жестом и сказал тихо-тихо, чтобы услышал только он: — Не надо, пусть Ваня привыкает. Твои дети не вечно будут вместе. Кот кивнул, соглашаясь. Загрустил и цапнул из корзиночки второй ломоть хлеба. Взаимный интерес омежонка Пети и альфочки Ждана не заметил бы лишь слепой. Похоже, мальчик и парнишка находятся на пороге первой любви. Возможно, окажутся истинной парой и со временем поженятся. — Истинность и любовь не всегда совпадают, — Петр Намыч под прикрытием скатерти ненавязчиво погладил уныло жующего Кота по внутренней поверхности бедра. — Не строй отдаленных планов — не обломишься впоследствии, — гладил — и вспоминал юного себя, бредящего Медвежонком: истинностью там и не пахло, как не пахло ей и между Ваней и Андреем. — Не всегда, да, — широкая ладонь Кота, не особо таясь, легла шаману пониже поясницы. — Но случается, что люди по разным причинам не могут понять — вот он, мой истинный, разбегаются каждый своей дорогой. — Разбегаются, — эхом согласился Петр Намыч. Омега абсолютно точно знал: он и Кот — не истинные, ибо своего истинного встретил. Им оказался крайне несимпатичный, заплывший, на подобие Андрея Лукича, жиром стареющий, высокомерный столичный купец, которого хотелось убить, невзирая на чрезвычайно привлекательный запах, каким-нибудь особо изощренным способом за мерзейший характер. Этот купец доставал шамана грязными домогательствами целый сезон, а потом его, слава Эшу, прирезали, пьяного, в подворотне. Из воспоминаний Петра Намыча вырвал голосок Пети-младшего. — Отя, я мою посуду, да? — прозвенел омежонок на всю кухню. — А кто мне поможет? Тут много, и кастрюля… — Я помогу! — немедленно откликнулся Ждан, чем очень удивил папу — дома альфочку посуду было мыть не заставить. — Чур, кастрюля моя! И ложки! Здесь, под умывальником, или к колодцу отнесем? «Точно истинные», — подумал шаман и в душе воспел благодарственную молитву Эшу. Заиметь сыну в супруги такого хозяйственного, спокойного и хорошенького лапочку, как подрастающий Петя — великое счастье. Подросток и мальчишка, не замечая улыбок старших, быстро собрали со стола ложки и покидали их в кастрюлю, тарелки составили стопочкой и удалились, перемигиваясь, во двор. Бедный Ваня-младший. Он непременно окажется третьим лишним, если не сумеет обуздать гордость и не сдружится со Жданом… — Сковородка! — крикнул вслед уже исчезнувшей парочке Кот. — Вы забыли сковородку! — ибо истинность — истинностью, но порядка никто не отменял.

***

Чай пили только Кот и Петр Намыч — Ваня Лукич ушел во двор помочь детям с посудой. Оставшись вдвоем, альфач и омега быстро придвинулись вплотную друг к другу — не от кого таиться. — Ночуешь со мной, — сказал Кот, не спрашивая — утверждая. — Хренушки, — шаман подставил губы — целуй и, вслепую нащупав на скатерти руку мужчины, сплел его пальцы со своими. — Сбегу на сеновал, — мурлыкнул, — мне перед детьми стыдно — подумают плохое. Хочешь — приходи ко мне, буду ждать. — Плохое? — Кот потерся носом о нос омеги. — Разве любовь — плохо, Петь? — Любовь? — Перт Намыч чуть отстранился, и оба замерли глаза в глаза. — Для любви мы знакомы слишком мало… — Ой ли? — возразил Кот бархатно. — Лично я тебя знаю с пеленок. Ну, разлучались надолго, да… так ведь разлука настоящим чувствам не помеха, наоборот, помощь — позволяет многое переоценить. — Петр Намыч молчал, размышлял о чем-то, и альфач решительно закончил: — Я люблю тебя, Петенька, всегда любил. И буду любить — проверено временем. Не отталкивай. Кхм. Шаман и не собирался его отталкивать. Плыл куда-то на волнах аромата свежей древесной стружки, убаюкиваемый низким, зачаровывающим голосом альфача, и ощущал — между ягодиц влажнеет, а в паху горячеет. Смущался, аки девственник, млел, и в груди у него уже не екало — ворочалось нечто стремительно разрастающееся, сладко-жаркое. — Люби, — разрешил и, подавшись корпусом вперед, поцеловал Кота сам. Не как юнец — как взрослый, жадно и требовательно, падая в альфача, словно в омут и рискуя не вынырнуть, сгинуть.