Под стон танцующего бубна

Кот был зол, чрезвычайно зол — его сыновья подрались за обедом и расколотили аж три тарелки. Но злился не за тарелки — что не успел разнять сцепившихся мальчишек. Пропустил начало драки, увлекшись перемигиваниями с Петром Намычем. Зато успел вмешаться Ждан: едва Ванька врезал Петьке и повалил того животом на стол, схватил альфенка за ворот рубахи и так встряхнул — у того зубы клацнули. Потом шваркнул Ваньку спиной о стену, показал ему плотно сжатый кулак и закрыл Петьку собой. — Меня бей, — сказал, грозно оскалившись. Ванька вполне ожидаемо разревелся и убежал в хлев, жаловаться на судьбу коровам, а Петька реветь не стал. Молча двинул Ждану в челюсть и кинулся догонять брата. В общем, Кот считал — Ждану попало не по совести, и злился еще и из-за этого. — Ждан, — упрекнул шаманенка, — мои сыновья постоянно дерутся. Не влезал бы ты в их ссоры, — стряхнул с плеча руку Петра Намыча и рванул за детьми. Нашел обоих при коровах, обнимающимися — уже помирились, шустрые — взял за шкирятники, вернул в дом и поставил на кухне по разным углам. — Подеретесь сегодня еще раз — выпорю, — пообещал неслухам. Ждана, конечно, в угол не отправил, хоть и хотелось — чужое дите-то. Вместо него нарычал на попытавшегося сунуться с утешениями Петра Намыча — не трогай меня, отстань! Шаман внял и отстал. Надулся, загремел в мойке выжившими при драке двойняшек тарелками, бурча что-то невнятное. Наведя порядок, Кот снова присел за стол, уткнулся носом в кружку с остывающим чаем. Наслаждался воцарившейся тишиной, разглядывал наказанных сыновей, моющего посуду смурого омегу и понимал: на сеновал к Петру Намычу на ночь, наверное, проситься не стоит — прогонит. Хотя — до ночи полно времени, успеет задобрить любимого. В шкатулке от супруга-воробышка остались украшения. Подарит чуть позже Пете обручье или монисты, и шаман оттает. — О чем думаешь? — спросил Петр Данилыч, не оборачиваясь. — Какой безделушкой меня задобришь, небось? Угадал, ой угадал. Кот смущенно закрутил кружку в пальцах, засопел. — Оно, — признался честно. — Петь, прости. Я исправлюсь. Петр Намыч не повелся на жалобный тон альфы, яростно драил давно чистую тарелку мыльной тряпочкой. — На своего воробышка ты тоже рычал? — вздохнул. — А потом нес ему подарки? На воробышка Кот не рычал никогда — боялся сделать супруга заикой. Больно мелкий был омега, хрупенький. Да и не давал он повода — жили душа в душу. Уступал мужу во всем, всегда улыбался и избегал ссор. Костлявый, теплый, родной. — Не рычал? — Петр Намыч повернулся, с тряпочкой в руке, и в упор уставился на поникшего головой альфу. — Странно, — вымолвил, — не в твоем характере. Неужто берег? — Берег, — Кот покаянно кивнул. — И тебя постараюсь беречь. Не сердись. Петр Намыч фыркнул: уже бережешь, бросил тряпочку в мойку и вышел из кухни, на ходу снимая фартук. — Прогуляюсь, — крикнул с крыльца, — по солнышку! Кот вскочил. Перемахнул через подоконник и спрыгнул во двор. Заступил омеге дорогу. — Я с тобой, — мяукнул. — Прогуляемся вместе! Петр Намыч пожал плечами: хорошо, детей из углов выпусти и догоняй. Отпихнул альфача локтем и зашагал по обочине, независимо выпятив подбородок. В общем, обиделся всерьез и прощать Кота пока не собирался.

***

Дар и Ваня неспешно ехали по дороге, жуя разломленый на пополам рыбник. Им было вкусно и радостно — светло улыбались друг другу, но жарко — солнце припекало вовсю. — Ускоримся? — предложил Дар. Ваня с сомнением потрепал по шее Красавицу. — В галоп опять сорвется, — вздохнул. — Я ее еле-еле на шаг уговорил. Как на полном скаку есть-то, подавимся. Дар утер рукавом со лба пот. — Вам нужна лошадь поспокойнее, Иван Намыч, — сказал. — Не эта бешеная. Красавица для прогулок не годится. Ваню кобылка устраивала — омега обожал скорость, дарующую иллюзию свободы, и на прогулки выезжал редко. Гонял верхом на мыловарню и обратно, да до реки. Изредка — на базар. — Когда-нибудь Красавица вас скинет, — альфач не отставал, — и покалечитесь. Ваня хмыкнул и отправил в рот последнюю корочку. Он впервые сел на лошадь двенадцать весен назад и одинаково хорошо держался на конской спине как с седлом, так и без седла. — Кто учил вас ездить верхом? — Дар еще жевал. — Кот? «Кот?» — Ваня покачал головой. — Муж, — он нахмурился. — Андрею надоело ежедневно отпускать служку, чтобы возил меня на мыловарню в телеге, вот и научил.  — А чья была идея с мыловарней? — Дар заерзал в седле. — Тоже мужа? Ваня облизнул пересыхающие губы: — Свекра, Павуна. Павун и звонов мне отсыпал. Все твердил: омега при мыловарне — свободный и уважаемый омега. Оказался прав. Дар поскреб ногтями затылок: молодец ваш свекр. Ваня согласился эхом — да, молодец и пристукнул бока Красавицы пятками, отправляя кобылку в галоп. Не пожелал дальше обсуждать с женихом прошлое, воспоминания о котором причиняли лишь боль. С холма буквально скатились, в клубе пыли, подскакали к пристани и осадили лошадей. — Сейчас предлагаю поехать по тропинке вдоль реки налево, — Ваня промокнул рукавом влажные виски. — Там наши, городские, почти не шарятся. Дар не возражал против налево, знал в той стороне укромное местечко на берегу. — С трухлявым пнем? — Ваня вскинул брови. — С ним, ага, — радостно просиял альфач. — Там вкруг кусочка берега густой ивняк, незамеченным не подберешься. А тропу, если захотим уединения, перекроем охапкой хвороста. Ваня улыбнулся — годится и соскользнул со спины нетерпеливо перебирающей ногами Красавицы на землю. Взял недовольно похрапывающую кобылку под уздцы. Спешился и Дар. — Ведите, — велел омеге. — Мы с Белком за вами. Шли гуськом недолго — лучины полторы, и вышли к стене ивняка. Тропинка прорезала кустарник и исчезала в нем. Миновали ивняк и увидели здоровенный пень. Тот лежал на боку у кромки воды, вздыбив в небо узловатые корни. Этот пень когда-то приволокла разлившаяся река. Дотащила досюда и бросила, не осилила уволочь дальше. Изнутри пень выгнил, в образовавшейся полости пышно разросся мягкий синеватый мох. — Прибыли, — Дар ткнул в достопримечательность пальцем. — Иван Намыч, вам веревка, привязать Красавицу, нужна? Ваня не отказался, и альфач полез в карман портков. Извлек оттуда изрядный моток веревки и протянул омеге: держите. В мотке оказалось два почти равных отрезка, ими лошадей привязали к березке подальше от воды, объедать с кустов листья. — Да, лучше не поить, — Ваня убедился — Красавица не отвяжется и скинул сандалии. Потянул было, распустить, удерживающий портки на талии поясок и замер, заморгал. — Я не могу купаться! — мяукнул жалобно. — Сменной одежды нет! Дар обнял растерянного омегу сзади и уткнулся носом в его макушку. — Смущаетесь раздеться передо мной? — прошептал. — Иван Намыч... И мне, и вам за тридцатник, мы не девственники и я намереваюсь вас здесь соблазнить. Станете сопротивляться? Ваня глупо хихикнул. Миг, и он развернулся в кольце рук альфача. — Не стану, — мурлыкнул, прижмурившись — в ноздри лезла корица, мутила мозг. — Поцелуете? — приподнялся на цыпочки и несмело, на пробу прижался губами к губам мужчины. Омега никогда не целовался ни с кем, кроме Андрея и трепетал от предвкушения нового, неизведанного.