Под стон танцующего бубна

В город Ваня и Дар вернулись в сумерках. Неспешно ехали бок о бок, из седел держась за руки, и постоянно останавливались, чтобы поцеловаться. Ванина кобылка не пыталась то и дело сорваться в галоп — миловалась с Белком, красиво изгибая шею. Дар проводил Ваню до дома Кота Намыча, ссадил у калитки на землю и обнял, явно не желая отпускать. — Моя сладкая земляничка, — проворковал омеге в ухо, — ты не возражаешь, если завтра днем я приеду к тебе на мыловарню? Просто приеду, увидеться? — Мой нежный зверь, — Ваня потерся госом о нос альфача, — приезжай лучше к вечеру, и отправимся вместе искать мне дом… — Ты хотел сказать — нам дом? — Дар чмокнул льнущего любимого в губы. — Хорошо, к вечеру. Я тогда днем на базар закачусь, сладость — дела кой-какие есть. В общем, уговорились и распрощались: Ваня, вздыхая за разлуку, под уздцы увел Красавицу на подворье. Дар проводил его полным обожания взглядом, взлетел, счастливый, в седло и ускакал. За душещипательной сценой прощания парочки из окна кухни наблюдали, облокотясь о подоконник, Кот и Петр Намыч. Правая ладонь Кота пребывала на ягодицах шамана, по-хозяйски их наминала и поглаживала через тонкий лен портков, и омега охальника не отталкивал, довольно жмурился. На его шее музыкально позванивали новые монисты — примирительный подарок Кота. — Сладость, — хихикал Петр Намыч в кулак, — слыхал? Мы, омеги, любим не только носами — еще и ушами. Побольше разных ласковых слов! Кот убрал руку с провокационно повиливающего шаманского упругого задка и уткнулся носом Пете в щеку. Проворчал: — Тебе-то грех жаловаться, мой благоуханный цветочек. Ты вроде ласковыми словами не обделен… — Не обделен, — Петя фыркнул. — Верни наглую граблю на место, а? Приятно… Кот чуток сдвинулся и губами прихватил мочку уха шамана. Пососал с пошлыми причмокиваниями, выпустил и выпрямился. — Что-то дети задерживаются, — сказал. — Где их, бестолковин, носит — темнеет. В коридоре раздались шаги, и на кухню вошел Ваня. Растрепанный, с припухшими пунцовыми губами, распространяющий вокруг выраженный землянично-коричный аромат. Абсолютно шало улыбнулся шагнувшему навстречу Коту и мурлыкнул: — Что у нас на ужин? Будто и не пропал на полдня в неизвестном направлении. Чем все это время занимался омега, не понял бы лишь идиот: где-то кувыркался с Даром Умычем, и ему определенно очень-очень понравилось — вон как сияет. «Хе, — тихо обрадовался за ожившего брата Кот. — Дар Умыч — не жирдяй Лукич. Небось к груди-то прижимает — коленки сами раздвигаются».  — У тебя вот тут, — альфач пробежался пальцами по своей левой ключице — засос. Зашнуруйся, бесстыдник, — Ваню не осуждал: сам прошлой ночью Петьку на сеновале пластал — дым валил. Ваня схватился за ворот. Поспешно запахнулся и зарделся маковым цветом. — Наверное камар укусил или слепень — буркнул, — а я не заметил. Какие засосы, ты о чем? Кот в версию с насекомым не поверил ни капельки, ухмыльнулся и принялся накрывать на стол, на шестерых. Тарелки, корзиночка с порезанным хлебом, кувшин ягодного морса, большой глиняный горшок густой, наваристой ухи, миска с зеленью. Шаман молча подал маленький горшочек с молочным подтаявшим маслом и, веером, ложки и, не таясь Вани, обнял альфача со спины. — Я решил отложить отъезд в столицу, — сообщил брату, — на две седьмицы. А там по ситуации. Петина ситуация довольно лыбилась, не без оснований подозревая — через две седьмицы Петин отъезд отложится еще на две седьмицы, потом — еще и еще, пока реку намертво не скуют льдом морозы. К тому времени шаман уже, вероятно, будет брюхатым и останется здесь навечно. Зимой свадьбу и сыграют. По крыльцу застучали босые пятки — дети бежали на ужин. Первым на кухню влетел Ждан — на шее у подростка болтался ранее принадлежавший Ване амулет супротив злых духов. Он тащил полное наловленной рыбы ведро. За альфочкой деловито топал Ваня, при амулете Ждана. Последним семенил, чуть прихрамывая, Петя. — Отя! — зачирикал омежонок, падая на лавку. — Хочешь новость? Андрей Лукич с обозом днем отбыл на Чистые Озера! Супруга Репия с дитями бросил на Павуна и укатил! Кот подобрался: — Откуда знаете? Петька округлил рот:  — Весь город знает. У них на подворье скандал утром гремел. Крики, вопли, слезы. Старика Павуна жалко, говорят, слег опять с расстройства… — Павун слег? — потемневший лицом Ваня вскочил из-за стола. — Ох, нет… — свекра любил, хоть тот и ворчал без перерыва, вполне искренне. — Ужинайте без меня, я к Лукичам! Петь, ты со мной? Шаман кивнул и протянул брату руку. Удерживать омег Кот не стал, понимал — не Андрея догонять они сейчас помчатся, к занемогшему старику Павуну. Шикнул на детей: — Чего вылупились, окаянные? Садитесь, уха стынет, — схватил ополовник и опустил в горшок — разливать доброе, сытное варево по тарелкам.

***

Сашко рыдал, скорчившись в ногах у папы. Причитали, ломая руки, на разные голоса собравшиеся в спаленке слуги. Петр Намыч пинками выгнал за дверь всех, кроме Сашко и своего спутника Вани, присел на край постели приступил к осмотру. Шаман поводил ладонями по голове и груди слабо стонущего старика, ища проблему. Нашел и зашептал что-то на пределе слышимости, быстро-быстро шевеля губами — вливал в готовое вот-вот остановиться сердце умирающего Силу, не жалея. Потом коснулся кончиками пальцев лба пациента — тот смежил веки, задышал глубоко и ровно, и сгорбился — бледный, близкий к обмороку. — Все, — прошептал. — Теперь не тревожьте до утра. Попозже выдам, заваривать, нужные укрепляющие травки. Подняться Петр Намыч сам не мог — кружилась голова, тряслись колени. Кликнутые слуги под локти отвели шатающегося омегу на кухню и усадили на лавку. Вместе с лавкой придвинули к столу, засуетились, раскидывая богатую поляну. В руки шаману сунули кружку с щедро сдобренным медом холодным, оставшимся с обеда чаем, скатерть заставили тарелочками и мисочками, наполненными разными вкусностями. — Пейте, — приговаривали, — ешьте… Петр Намыч в несколько глотков выхлебал чай и чуток порозовел высокими скулами. Обвел присутствующих мутноватым взглядом, потянулся за пряником и глухо спросил: Ваня с Сашко? Получил утвердительный ответ и откусил от пряника. — Ваш хозяин поправится, — вздохнул и зажевал. — Завтра проснется — не узнаете. Посылать гонца, вернуть Андрея Лукича, не нужно — похорон не предвидится. Говорил уверенно, с улыбкой, и слуги с облегчением вытирали со лбов испарину. Они тоже по-своему любили вредного старика — за справедливость в первую очередь. Павун, хоть порой и донимал мелочами, никогда никого не наказывал напрасно и всегда выплачивал работникам жалование до самой мелкой медяшки. — А где Репий? — жующий Петр Намыч подпер кулаком подбородок. — Репий с дитями наверху, — старший из слуг, полноватый полуседой бета, ненавязчиво подтолкнул к шаману мисочку со сваренной в меду лещиной. — Как Андрей Лукич отбыл — не показывается. Горюет, мужем прибитый. Петр Намыч вспыхнул глазами — ненавидел альф, которые лупят брюхатых супругов, подвергая риску плод, лютой ненавистью. — Поднимитесь к нему кто-нибуть, — приказал. — Проверьте, в порядке ли. Если что — я здесь. Репий оказался в порядке. Спал, заплаканный, в обнимку со старшим сыночком. Средний и младший омежата тоже спали — на полу, на детском тюфяке, и шаман расслабился совсем. Наскоро переговорил с остающимся ночевать с Сашко Ваней и, зевая, отчалил к Коту на щедро предоставленной Лукичами телеге. Вез сыновьям полюбовника и Ждану в корзине гостинцы — мальчишки обрадуются сладостям.